Предисловие

Я знаю, что мои статьи последних лет у многих вызывают недоумение, у других — даже сожаление. В них много критики людей, с которыми меня теперь хотели бы объединить — некоторыми наиболее известными сегодня диссидентами и правозащитными организациями, казалось бы самыми демократически ориентированными средствами массовой информации и их редакторами и, наконец, правда изредка, даже с деятелями современного демократического движения, которые теперь уже всё понимают, и даже начали иногда говорить правду. Сегодня получается, что я не только поддерживаю (пусть и совсем иначе) критику в их адрес правительственной, циничной и откровенно клеветнической и окончательно продавшейся российской печати, но даже как бы ставлю их рядом, отношусь одинаково и к преступной кровавой организации захватившей власть в нашей стране и к ее иногда и временами искренним противникам.

И вот теперь целая книга, впрочем, написанная три года назад, которую можно понять точно так же.

Но это ошибочное понимание. И сути моего отношения к этим совсем разным частям русской жизни, и причин, вынуждающим меня писать именно это и именно так. Вкратце попытаюсь разъяснить.

К ставшим наиболее известными диссидентами старшего поколения (примерно десятку) дискредитировавшими и в значительной степени способствовавшим уничтожению демократического движения в России, я отношусь как в прошлом хорошим, но очень недалеким и тщеславным людям, когда-то исполненным лучших намерений и успевшим в вегетарианские годы правления Хрущева и первых лет Брежнева, сделать что-то полезное. Не больше чем многие другие. Но ставшим необычайно известными, когда время наступило совсем иное, а никто из них не оказался способен это понять. К власти в России шли (и пришли) убийцы, хорошо подготовленные, с мощной преступной организацией и большим очень специфическим опытом, но им было невыгодно обнаруживать свои цели и свои способы их достижения, им нужны были ширмы и декорации, а потому не себя, а наиболее недалеких и честолюбивых из диссидентов они назвали победителями, сделали самыми известными и убедили их на всех углах (телеканалах и газетах) говорить, что в «России произошла бескровная демократическая революция» и теперь наступила «наша власть». Еще хуже  на первый взгляд я отношусь к назвавшим себя демократическими СМИ, ничего приличного не имевшими за спиной, созданными генералами КГБ Аксеновым и Бобковым. Всем этим телевизионнным «Взглядам», «Прожекторам перестройки» и НТВ, созданным в 90-м радиостанциям и газетам игравшим в свои игры и знавшим больше, чем эти несколько оболваненных диссидентов, провозглашенных ими продолжателями дела Сахарова, как будто Андрей Дмитриевич мог согласиться принять участие в уничтожении основной опоры русской демократии —  миллионного движения «Демократическая Россия» и важнейшей части «Мемориала», как общественно-политической организации. В те годы — лидера и силы организующей всю русскую интеллигенцию в их борьбе за демократию в России в уничтожении «Русской мысли» и последней из них — «Гласности».

Но я же никогда не ставлю рядом убийц, захвативших в России власть, и людей в основном и когда-то хороших, но по слабости или недомыслию в чем-то, но к сожалению очень серьезно, убийцам помогавшим.

Высочайшую оценку, не имеющую равных в мире, диссидентам и их движению когда-то дал их противник —  капитан КГБ Виктор Орехов, подслушивавший все наши разговоры (дома и по телефону), читавший все тексты и знавший о каждом нашем шаге. А в результате реально готовый отдать жизнь (и осознанно шедший на это) за помощь диссидентам так же, как шли в терьму и на смерть (и многие погибли) эти чистые и самоотверженные люди. Виктор не мои телефонные разговоры слушал — я был в эти годы в тюрьме, но только в «Гласность» он пришел работать , когда смог, и я горжусь этой высокой оценкой. Но ведь как забыть ту атмосферу любви друг к другу, готовности во всем помочь, которая была неотделима у всех диссидентов в те годы от стремления к правде, обновлению страны и, конечно, жертвенности. И это были сотни, скорее даже тысячи, людей по всей стране. Они никогда (или очень недолго) не называли август 1991 года «своей победой», а режим Ельцина «нашей властью», а потому и оказались ненужными для рекламы власти и не только забытыми, но по присущей им честности часто преследуемыми. Им не давали ни радио, ни телеэфира, не брали у них многочисленные интервью. И я рад. Я не с «победителями» и не с их когда-то руководителями и друзьями, а теперь противниками. Что оказался с той тысячей «забытых» диссидентов, с теми, кто видел и понимал, что же на самом деле происходит в стране. Да ведь я и с тысячей уничтоженных и забытых самиздатских газет и журналов — единственной подлинно свободной печатью в истории России («Гласность» тоже пять раз до нуля громила «своя власть»).

Ну, а что же я сам. Человек, внезапно и совершенно не желая того, на несколько лет оказался в центре общественной жизни. Жизни, которая всегда была мне не то что неинтересна, но попросту — неприятна. Меня внезапно арестовал, желая как-то использовать, КГБ, когда я писал книгу о Боровиковском и понемногу продолжал семейные коллекции. Писал, правда, и о литературе русской эмиграции. Возможно выйдет книга, которую составляет петербургский редактор, где не только воспоминания о знакомых — о Шаламове и Параджанове, Некрасове и Харджиеве, но довольно многое о моих родных, среди которых не было коммунистов, но лет полтораста в их академической и художественной среде сохранялось высокое, присущее русской интеллигенции, чувство собственного достоинства. И, станет понятнее, почему со мной даже арестованным, но хоть немногое сохранившим, так и не удалось договориться. Я их предложений не слышал и людьми их не считал. Как сказала Елена Георгиевна (гораздо позже) об одном нашем знакомом — «ему не хватает брезгливости». У меня ее было с избытком.

Но может быть выйдет и другая книга, которую записали молодые люди из МГУ — «Тюремные записки». О том, какую чудовищную школу я прошел в советских крытых тюрьмах (особенно в первый свой срок). Было бы неправдой сказать, что я — единственный, что ни с кем другим этого не случилось. Было, конечно,  множество  людей убитых таким образом, были и выжившие, хотя и совершенно искалеченные, как скажем Сергей Ходорович или Александр Богословский, не говоря уже о немногих выживших ирландцах, но я, с такой тюремной школой, был единственным, может быть кроме Манделы, оказавшимся в центре общественной жизни. После школы Верхнеуральской тюрьмы, где я сходил с ума, где от дистрофии на распухших от отека ногах кожа была как чешуя и лопалась на ступнях, где меня каждый месяц опускали в карцер и десять раз поднимали всегда в неизвестную мне камеру с новыми уголовными соседями. После этого меня уголовники-любители, наводнившие Кремль и рассовывающие по карманам Россию уже не могли обмануть. Им даже было нелегко убить, при моей постоянной тюремной настороженности. Труднее, чем моего сына. Поэтому я чудом выживал, но оставался по тюремному довольно упорным. И почти двадцать лет удерживал и восстанавливал после разгромов совершенно изолированную, но совсем не мало сделавшую для русской демократии «Гласность».

Но при этом у меня было отвращение к митингам, я не хотел быть ни миллионером, ни министром, ни вождем, меня нельзя было купить, а собственную жизнь я и без того невысоко ценил. У меня не было тщеславия и личных интересов в политической жизни, а потому я отказывался (иногда зря) от всех делавшихся мне заманчивых предложений и возможностей. Я всего лишь пытался уже четверть века назад предупредить, что ждет впереди Россию и всех нас. «Гласность», как могла, пыталась сопротивляться приходу этого вполне очевидного будущего (сегодня — настоящего). Но я не был услышан — благодаря абсолютной двадцатилетней блокаде «глубоко демократических СМИ», а само сопротивление одинокой «Гласности» приходу нашего счастливого наступившего сегодня оказалось недостаточным. Ничего кроме здравого смысла, способности видеть, что делается в стране, и нежелания врать — чего от меня требовали со всех сторон и требуют сейчас —  у меня не было. На самом деле я хотел собирать картины и писать книги, что оставшись один, уже без всей семьи в Москве, в России делаю и сегодня. Но в том, что я писал и пишу, я пытаюсь говорить правду, хотя знает ее, конечно, один господь Бог. А что-то другое, что от меня ждут, плохо удается.

Но и эту книгу и три других, которые тоже вчерне завершены, я пишу не только потому, что правда, даже всего лишь такая, как я ее вижу, все-таки кому-то нужна. Есть еще две существенные причины.

Во-первых, в начале 90-х годов, еще при очень мощном демократическом движении в России, даже после убийства Сахарова, год или два сохранялась возможность воссоздать Россию чуть более европейской, уж хотя бы не допустить разгрома Парламента, принятия полумонархической конституции, и ковровых бомбардировок в Чечне. И несправедливо забывать об этой упущенной Россией, как и в семнадцатом году, возможности нельзя.

И во-вторых, сегодня, в сотни раз более слабое чем тогда, опять возрождается да еще в борьбе после дискредитации и поражения демократическое движение. Но поскольку оно выросло за двадцать лет в обстановке лжи и беспамятства, хорошо организованных всем спектром руководимых КГБ российских СМИ: от коммунистов и до последнего времени хорошо устроенных якобы всегда героических демократов, они не имеют ни представления о том, что по сути дела происходило в стране так недавно, ни хотя бы мельчайшего накопленного за эти годы опыта и повторяют уже совершенные ошибки. Россия ни чему не учится даже на собственной крови, даже на катастрофически упущенных возможностях.

Пытаясь хоть о чем-то напомнить, я и написал эту книгу.

поделиться

This article has 13 Comments

  1. Ошибка в эпиграфе из Тарковского. Надо:

    Когда судьба по следу шла за нами,
    Как сумасшедший с бритвою в руке.

    1. У Арсения Александровича, как и у Анны Андреевны Ахматовой, возможно взятый у нее, был особый тип любезности. Когда он дарил книжку или свои распечатки недавно написанных стихов, он обязательно исправлял тексты некоторых из них, даже не потому, что стремился их еще раз улучшить, но для того, чтобы именно у тебя был текст не совсем такой, как у других. И тоже вносил изменения, как и Анна Андреевна, когда читал свои стихи, чтобы ты их помнил немного иначе, чем другие. И у меня есть то ли выправленные именно таким образом эти строки Тарковского, то ли так они остались в памяти. Я помнил, что есть другой вариант, но ближе мне, естественно, был этот.

        1. У меня со слуха в памяти долгие годы звучали измененные Анной Андреевной строки из «В эту ночь мы сошли друг от друга с ума». К несчастью, лет через пятнадцать я эти строки забыл. Арсений Александрович после смерти Анны Андреевны мне подарил несколько листиков со стихами в память о ней и эти машинописи были все испещрены правкой, чуть ли не на каждой строке. Но потом увидев опубликованный вариант, я с удивлением понял, что основным он считал как раз машинописный, а не этот выправленный текст. К сожалению, эти листики, как и несколько ранних рукописей Тарковского, почему-то заинтересовали гэбистов, которые делали у меня один из обысков (не помню какой) и пропали. Но от Арсения Александровича у меня осталась не только его первая книжка тоже, конечно, с правкой, но и подаренный ему самому в Ташкенте (и с дарственной надписью) сборник стихотворений Скалдина 14-го года, который мне Арсений Александрович передарил просто от удивления, внезапно услышав, что я не только знаю кто такой Скалдин, но еще и люблю его книжку о Никодиме Старшем. Вообще Арсений Александрович рассказывал массу любопытных вещей, а себя считал человеком не осуществившим поставленную перед собой задачу завершить и обобщить весь опыт великой русской поэзии начала ХХ века.

  2. Насколько я понял, заявленной целью книги является предостережение, если не предотвращение, очередного обмана очередной перестройки. Но тогда, на мой взгляд, соответствующим и должно быть название книги, типа: «Гласность — разоблачая морок чекистской перестройки», и, разумеется, эпиграф,типа «… и не введи нас во искушение, но избави от лукавого».
    Соответственной, регулярно повторяющейся, должна быть и основная, как говорится, красной нитью проходящая, авторская мысль: Хотя мы (Гласность) и не имели никакого представления об истинных планах КГБ, мы, тем не менее, имели достаточный жизненный и нравственный опыт, чтобы не связываться с перестройкой КГБ, и как могли предупреждали всех о её последствиях.
    Эта центральная мысль сильно «глушится» массой не нужных, малозначительных фактов, эпизодов, имен и фамилий, известных и интересных лишь узкому кругу — не более. Например, стр.395: «Из «Гласности» к этому времени ушел Юра Богословский и у меня для переписки не было ни одного помощника с действительно хорошим английским. Андрей Шкарубо совершенно не появлялся». Возникает вопрос: кто такой, что такой, и каким боком здесь этот подлый дезертир Шкарубо (равно как, кстати, и Богословский, которого я тоже нигде по тексту больше, вроде, не встречал).
    Словом, на мой взгляд, тексту нужна серьезная редактура с безжалостным избавлением от ненужного, фрагментированного хлама личных воспоминаний, совершенно непонятных широкой аудитории — либо же этот «хлам», наоборот, должен быть растолкован так, чтобы оказался интересным и поучительным этой самой аудитории.

    1. Андрей, предисловие далеко не исчерпывает содержание книги, иначе бы я ее и не писал, а лишь указывает на одну из актуальных задач. Когда Вы будете писать, Вы будете писать так как хотите. А я пишу не только о политических событиях, но и о себе. И далеко не только о «Гласности», и не только о КГБ. То, что книга недостаточно отредактирована, конечно, совершенно правильно, именно поэтому там написано, что это предварительный вариант, Ваши заметки, конечно, мне будут полезны, то, что Вы в ней не нашли ничего кроме того о чем написали, меня, естественно, огорчает. Если, тем не менее, выделять в книге какую-то основную тему, то этой темой является свобода и очень высокая ее цена.

      1. Сергей Иванович, если авторская задача «Я сам расскажу о времени и о себе», то беру свои замечания обратно — недопонял. В любом случае, я не литкритик, и высказался лишь о том, что посчитал — в силу своего недоразумения — как недостаток. Вам же, как автору, безусловно виднее, прислушиваться к чьим-то замечаниям, или пропустить их мимо ушей. Вообще же, делая данные замечания, я исходил из того положения, что всякий серьезный текст имеет свою собственную логику, и авторские задачи зачастую уходят на второй план. И постарался честно добавить свою «ложку дегтя» :-)

  3. Все это уже неважно. Российское обшество превратилось в бомбу, которая ждет, когда загорится фитиль. А значит — война.

  4. Глубокоуважаемый Сергей Иванович! С конца 80-х и по сей день читаю Ваши статьи, считаю Вас одним из наиболее грамотных и толковых аналитиков. Со многим в статьях согласен, но здесь просто вынужден сделать несколько замечаний:

    «Врачи-психиаторы всегда, повторяю всегда, послушно называли привезенных больными и устанавливали им «курс лечения». А дальше их судьба (часто трагическая) зависела от многих сложных обстоятельств, но уж никак не от их психического здоровья».

    1. Психиатры, а не «психиаторы». Поправьте пожалуйста.

    2. «всегда, повторяю всегда, послушно называли привезенных больными и устанавливали им «курс лечения»».

    Не стоит мазать всех нас одной чёрной краской.

    Я, как тогда ещё интерн, лично участвовал в ведении, лечении и снятии принудлечения с одного из диссидентов — Вилена Яковлевича Очаковского, когда после отбытия срока в Днепропетровской спецпсихбольнице он был переведён на долечивание в психбольницу по месту жительства. Готовя документы в суд, читал приобщённые материалы. Так вот, при его последней посадке никакой «послушности» не было и в помине. Наш главный врач, возглавлявший в то время и амбулаторную судебно-психиатрическую экспертизу, не пошёл на поводу у КГБ и в предварительной беседе с чекистами отказался признавать диссидента «вялотекущим шизофреником». Правда, ничего это особо не изменило, т.к. подследственного этапировали в Одессу на стационарную суд-псих экспертизу, где и проштамповали гебешный диагноз.

    Вот собственные слова Очаковского о нас: «… После «Днепровского спецА» меня поместили в 9-е отделение Кировоградской областной психиатрической больницы. Все по схеме: сразу на свободу не отпускают, просто из больницы специального типа переводят в больницу общего типа. Но это уже намного вольготнее – охраны нет, не закармливают нейролептиками. И там я встретился с настоящими, с большой буквы Врачами.
    Заведующий 9-м отделением Николай Антонович Михайлюк [правильно — Михальчук!] (ни малейшего сравнения с завотделения №2 в Днепропетровске майором МВД Людмилой Алексеевной Чусовских!) назначил мне лечащим врачом Сергея Александровича Макаренко. И он мне говорит: «Я прекрасно понимаю, какой вы “больной”. Вам тут нечего делать. Здесь вы будете завтракать, обедать и ужинать, а остальное время работать на подсобном хозяйстве, на свежем воздухе. Вдали от настоящих больных». А Николай Антонович даже отпустил меня из п. Новый в Александрию, к семье, на день рождения! Отличные люди, я их никогда не забуду.
    Провел я на п. Новый 7 месяцев, пока 28 ноября 1986 года меня уже . …. Но если я после выхода попал на поселок Новый, к врачам, верным клятве Гиппократа, а не Дзержинского, то он попал в Глеваху Киевской области, к таким же врачам-палачам, какие были в Днепропетровске». http://uc.kr.ua/kpss-alxd_2/

    Кстати, и не только на день рождения, прекрасно помню, как на праздник «Великого Октября» 1986 наш заведующий отпустил его дней на 5 в «лечебный отпуск». Принудчика, опекаемого КГБ, на побывку в небольшой городишко, где его знала каждая собака.

    1. Исходя из своего собственного скромного опыта «пациента», должен заметить, что очень трудно не мазать всех психиатров одной черной краской, т.к. психиатрия была и остается частью репрессивного чекистского аппарата. Примеры «гуманного» отношения, которые Вы приводите, скорее всего, говорят не о «гуманизме» отдельных врачей, а о политических и агентурных играх, в которых эти врачи вольно или невольно участвовали. Меня, например, в 1980 отказался признать психически больным главный психиатр СССР Чуркин, от которого я, кстати узнал, что был по требованию спецслужб обследован негласно, и что подобные негласные обследования — обычная практика. А в 1981, уже когда я был под следствием, меня отказался признать больным директор Сербского академик Морозов, он даже умудрился отказаться от проведения в отношении меня стацинарной экспертизы; были и другие, не менее удивидельные и необъяснимые эпизоды — годы же спустя выяснилось, что вся эта «гуманность» была лишь проявлением межведомственных разборок между ЦК, КГБ и другими «конкурирующими» конторами. Чудес, увы, практически не бывает.

      1. Всё тайное рано или поздно становится явным, и если пока ещё не стало, то станет в ближайшие недели-месяцы — в Украине скоро будут открыты последние оставшиеся архивы ВЧК/ОГПУ/НКГБ/МГБ/КГБ. Так или иначе, но за все минувшие годы так и не появилось подтвержений, что те мои друзья и коллеги хоть как-то подмахивали КГБ. Да и сам пострадавший диссидент Вилен Очаковский в своей сравнительно недавней статье искренне благодарит «с большой буквы Врачей». Я и сам видел, чувствовал, что мои коллеги не ссучены, что их сочувствие вполне искренне. На момент тех событий минуло всего полтора года, как меня «профилактировали» по линии 5-го управления, потому имел обострённое чутьё на стукачей и провокаторов.

        1. Возможно, у нас, действительно, разный опыт, а, возможно, разное его восприятие. И тайное очень часто становится явным, чтобы скрыть очередную, еще более зловещую тайну. Ваш энтузиазм по поводу открывающихся в Украине архивов КГБ, боюсь, преждевременный : во-первых, как Вы сами заметили, это «оставшиеся» архивы; во-вторых, свои наиболее одиозные преступления спецслужбы не документируют, зато нередко,для их прикрытия «открывают» архивы.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.