8. Завершение разгрома правозащитного движения

Из «общественно-государственных» правозащитных организаций Алексеевой и Пономарева практически ничего не вышло, хотя эта идея у Алексеевой продолжала прорываться. Главный удар по правозащитному движению был нанесен незаметно, может быть даже не все осознавали, что они делают, совместными усилиями Хельсинкской группы, «Мемориала» и пономаревского объединения «За права человека». Назывался он — «сетевые проекты». Чье это было изобретение я не знаю, в «Гласности» стоявшей далеко от этих проектов, об их повсеместном развитии даже узнали с большим опозданием. Суть их была очень проста и внешне привлекательна (а уж как привлекательна по существу и слов нет). Крупные московские правозащитные организации (три мною уже названные) для реализации якобы значительных для гражданского общества проектов привлекают десятки (чуть ли не сотни) правозащитных организаций на всех необъятных просторах России и добиваются блистательных результатов в реализации совместных сугубо демократических проектов. Главное, конечно, было в том, что на эти гигантские проекты можно было получить гранты в сотни тысяч и даже миллионы долларов и по крохам распределять его по правозащитным организациям.

Все бы ничего, конечно, но, во-первых, скажем , «Мемориалу», давно уже бросившему (с отказом от общественно-политической деятельности) все свои многочисленные когда-то провинциальные организации (и они распались, были уничтожены), теперь приходилось делать вид, что по-прежнему существует то, чего уже нет. «Хельсинская группа» и «За права человека» для максимально «полного охвата территории» называли действующими организациями иногда одного случайного человека и, главное, все это происходило в атмосфере уничтожения даже тех организаций, которые еще реально существовали. Именно в это время появился созданный Беляевой при поддержке Хельсинской группы новый закон о неправительственных организациях, который предусматривал, в частности, их обязательную перерегистрацию, а в ней, как правило, всем кроме Алексеевой и Пономарева отказывали. Даже я и Алексей Симонов долгое время не могли добиться регистрации и вынуждены были (с нашими юристами) находить обходной путь — регистрироваться, как некомерческие организации. Что происходило в провинции представить нетрудно. К тому же отчеты представленные в «Хельсинкскую группу» бесстыдно переписывались (к прмеру, отчет Независимой Психиатрической организации), но был издан даже торжественный четырехтомник о победе демократии в России.

Отвратительным было еще и то, что «сетевые проекты» всех устраивали. Не только тех, кто получал гигантские деньги, но и фонды, которые их выделяли — ведь они тоже писали отчеты и могли написать о том, что в результате затраченных ими средств демократия в России уже на пороге, совместно обманывая таким образом и общественность и неправительственные организации и даже правительства своих стран, внушая им совершенно искаженное и очень радужное представление о положении в России.

Именно в это время «Гласность» оказалась уже и в совершенной изоляции от уже так называемого правозащитного движения в Москве, да и от фондов на Западе.

Мы проводили конференции «Уничтожение неправительственных организаций» (сохранилась случайно программа одной из них 30 июня 2000 года), куда приезжали делегаты из Челябинска и Краснодара, Владимира, Тамбова и Калуги — все говорили о том, что остатки правозащитного и профсоюзного движения гибнут на глазах. К нам приходили Европейский посол в Москве Саймон Костгроув и представитель американских профсоюзов АФТ-КПП Ирен Стивенсон, которым было небезразлично, что в действительности происходит в России. Но таких людей было немного. Большинству организаций в мире было совершенно неинтересно читать наши отчеты, когда рядом были стостраничные рассказы об осуществленных «сетевых проектах», якобы по настоящему серьезных и успешно сотрудничающих с властями России (в укреплении демократии, конечно) Хельсинкской группы, «Мемориала» и «За права человека». Во всем этом был еще один любопытный аспект: члены правления этих трех организаций успешно попали в наблюдательные советы крупнейших фондов. И, конечно, всегда голосовали против выделения грантов «Гласности». Пока еще с помощью личных связей и репутации «Гласности» я как-то справлялся с этим, но гранты выделялись все реже и меньше — никто не хотел слышать неприятных вещей о России.

Но все же еще была надежда хоть как-то, если не укрепить то сохранить, если не демократическое, то хотя бы правозащитное движение.

На заседании «общего действия» — небольшого кружка из руководителей московских правозащитных организаций было решено провести «всероссийский чрезвычайный съезд», который мог бы поддержать пока еще уцелевшие небольшие организации по всей стране, показать их сплоченность и пока еще относительную массовость, обсудить важнейшие проблемы. Решение было принято, поддержано множеством организаций в других городах, но «Гласность» к этому времени уже пришлось отказаться от одной из двух квартирок, которые мы снимали для офиса, то есть денег не было совершенно, имевшие государственные офисы «Хельсинская группа» и «За права человека» и целый небольшой дом «Мемориал» выполнявшие к тому же «сетевые проекты» ни копейки на съезд найти не могли. Арсений Рогинский сказал мне:

— Только вам, Сергей Иванович, удастся собрать средства на съезд.

Я был уверен, что Сергею Ковалеву или Ларе Богораз это удалось бы сделать не хуже, да и у Алексеевой связи в фондах были точно лучше моих, но никто делать этого и не думал, и я, действительно, поехал в США, вооруживший просьбами и от всех других организаций, и собрал тысяч сто пятьдесят на прведение съезда. В конечном итоге это тоже послужило одной из причин (но лишь одной из многих) гибели «Гласности» — деньги я собрал для всех, по-моему они даже перечислялись не на счет «Гласности», а «Мемориала», но ведь давались-то они мне и поэтому во весь следующий год «Гласность» не могла получить просто ни копейки и мы жили в долг или на мои собственные деньги. Все известные мне фонды считали, что уже и без того все, что могли «Гласности» выделили.

Съезд действительно получился гигантский — более тысячи человек со всей страны и, к несчастью, последний.

На съезде прозвучали два бесспорно очень серьезных и объективных доклада: Сергея Ковалева о «послушном парламенте», о возвращении к советской командной системе, и Владимира Миронова о практическом уничтожении правосудия в России. К несчастью они уже звучали горестно — академически. В них не было осознания главного — все это следствие гибели демократического движения и гражданского общества, которые могли бы что-то изменить в стране. Когда подобные доклады звучали на съездах «Мемориала» (до его уничтожения в 1992 году) и «Дем. России» до ее гибели — они реально влияли на положение в стране, в 2001 году перед беспомощными и разрозненными людьми это было только сотрясение воздуха.

Доклад Олега Орлова от имени нового «Мемориала» о войне в чечне при внешнем бесспорном приличии обнаруживал главную цель — никого не обидеть и уж, конечно, выжить. Хотя Олег мельком и упомянул, что «Гласность» была единственной организацией, пытавшейся сделать невозможной хотя бы вторую чеченскую войну (в тезисах этого нет), но, конечно, не сказал, что именно и в каких условиях мы для этого делали. В его докладе о новой войне, казалось, все было правильно и очень гуманно. Речь шла и о пытках и о похищенных людях, массовой гибели мирных жителей, нелегальных тюрьмах в воинских частях и даже о немедленном выводе из Чечни воинских частей и милицейских соединений, которые скомпрометировали себя насилием над мирными гражданами.

Однако, из доклада создавалось впечатление, что эти воинские соединения сами пришли в Чечню, а не в Кремле находятся виновники этих преступлений. Что еще не существует Международный уголовный суд над военными преступлениями и преступлениями против человечности, что взрывы домов в Волгодонске, Москве, Буйнакске, марш Басаева в Дагестан и, следовательно, гибель при этом многих тысяч ни в чем не повинных людей заведомо не может иметь никакого отношения к преступлениям в Чечне. На первый взгляд непонятно, чем я был недоволен: Сергей Адамович сделал ясный и четкий доклад о политическом положении в России, Олег говорил лишь об одном из проявлений нового режима и не должен был придавать ему глобальный характер. Больше того, Ковалев вскоре создал комиссию по расследованию взрывов домов в Москве, которая, правда, без всякой процедуры, которую применяли мы в Чеченском трибунале, зафиксировала, например, что офицер КГБ, жившие в одном из взорванных домов в Москве явно был предупрежден о взрыве. Сразу же после взрыва он бегал в тренировочном костюме и кричал, что все у него погибло, сгорело, а через два дня на собрании появился в своем обычном костюме и на вопрос дворничихи — «А ты же говорил, что все у тебя погибло, где же ты успел переодеться?» — ответил матом, а на следующий день дворничиху нашли убитой.

И все же Сергей Адамович в конце своего выступления призвал — «не заниматься хлесткими обличениями, благо это практически безопасно для обличающих», что было неправдой и раньше, да и в ближайшем будущем предстояли убийства его коллег — Старовойтовой, Юшенкова и многих других. Это для него, для осторожных было безопасно. По всей стране гибли журналисты, взявшие на себя обязанности правозащитников и почему-то прокуратура, с которой так успешно сотрудничала Алексеева, никогда не находила убийц. Московские журналисты были, как всегда, гораздо осторожнее, даже в Чечню на эту войну они уже не ездили, кроме Ани Политковской, которая еще не была застрелена, но ее уже попытались отравить в самолете.

Да и Олег — другой представитель «Мемориала» еще совсем недавно выводившего десятки тысяч протестующих на улицы русских городов из-за тринадцати человек погибших в Вильнюсе, теперь считал, что правозащитные организации должны всячески содействовать усилиям международного сообщества по прекращению войны в Чечне (где уже и на новом этапе погибли десятки тысяч). Это они, а не мы должны заниматься преступлениями совершаемыми в нашей стране, а мы им «должны способствовать». Все это было беззубо, в дозволенных для безопасности выступающих рамках и производило тоскливое впечатление.

Хотя бы Алексеева не посмела выступить на пленарном заседании, но опубликовала в сборнике сообщение о результатах проведенного Хельсинкской группы мониторинга по правам человека. После вежливого критического вступления следовало: «В России уже имеются все основные составляющие гражданского общества: независимые общественные организации, независимые средства массовой информации, частное предпринимательство, политические партии, хотя и очень слабое местное самоуправление. Российское гражданское общество располагает мощным научным и интеллектуальным потенциалом».

Я в выступлении говорил о том единственном, что мне казалось практически важным — «разгроме гражданского общества». Олег Орлов, которому я же предложил председательствовать, не дал мне договорить и опубликованный текст выступления мне кажется слегка смягченным. Тем не менее и в нем речь идет о том, что правозащитные (да и вообще общественные) организации больше не регистрируются, а новый закон о политических партиях уничтожает и их. Секция, которую я вел, была о фабрикации КГБ уголовных дел в отношении русских ученых. С одной стороны это было откровенное нагнетание шпиономании в стране, причем одновременное «разоблачение» псевдошпионов в разных регионах ясно указывало на директиву из центра (впоследствии Солдатов нашел ее следы). С другой стороны это было бесспорное запугивание и без того уже подавленной русской интеллигенции, причем по-преимуществу в наиболее независимой ее части — научно-технической, да еще и имеющей налаженные международные контакты.

На практике никого кроме профессора Сойфера, брат которого, живущий в Америке, смог его защитить, отбить у КГБ, как и в советские годы, не удалось. Чуть лучше оказалось положение экологов — Никитина, Пасько, но и в этом случае лишь благодаря мощному международному давлению.

Своей главной задачи «чрезвычайный съезд» не выполнил, да, конечно, и не мог выполнить: он не превратил остатки правозащитного движения в мало-мальски консолидированную общественную силу. По преимуществу, каждый думал, как ему выжить, а некоторые даже и расцвести, поодиночке.

На последовавших заседаниях «Общего действия» быстро выяснилось, что Пономарев не только пытается стать председателем этих вполне неформальных обсуждений сложившегося положения, но еще и сделать само «Общее действие» руководящей организацией остатков правозащитного движения в России. Уже был подготовлен проект и проведено подготовленное Пономаревым голосование.

К несчастью, было очевидно, что это объединение служит лишь цели получения возможно больших грантов и распределения их между послушными знакомыми организациями. Никакой разработанной программы практических общественных действий Пономарев не предлагал, да и не способен был на это. Правозащитное сообщество нуждалось не в командире из Москвы, а в стратегическом плане самозащиты и активных действий, но именно этого и не было. Предполагалось новое «государственно-общественное объединение». Его я еще смог поломать, но тут и Елена Георгиевна Боннер в отчаянном поиске денег для выживания Сахаровского музея обратилась за ними к Березовскому. Тот их охотно пообещал, разрекламировал себя, как продолжателя дела Сахарова, но как потом выяснилось, денег не дал — обманул. Я говорил Алексею Семенову — сыну Елены Георгиевны, что нечего кормить тунеядцев — Самодурова и компанию, которые прямо утверждают, что они не правозащитники, выдумывают какие-то бессмысленные выставки вместо того, чтобы оплачивать свое существование реальными серьезными правозащитными проектами, на которые Музей и центр Сахарова без труда получил бы деньги. Алексей со мной согласился, но что он мог сделать из Америки. Но мне уже приходить в эту компанию стало просто отвратительно. К тому же подполковник КГБ Путин тоже решил провести конференцию неправительственных организаций прямо в Кремле. Почти все с охотой или без охоты туда пошли.

— Чего мне его бояться — пусть он меня боится, — говорила Лара Богораз. Страшно его испугала.

Пересказывать, что я об этом думал, не хочу — все это опубликовано в журнале «Индекс», где моя статья с полным неприятием этой встречи — последняя, под иронической рубрикой, но мне не стыдно, «В белом фраке». Председательствовала, естественно, Алексеева, лакейски подставила Путину стул и даже поднимала весь Георгиевский зал на ноги, когда он входил.

Саймон Косгроув — посол Европейской комиссии в России — один из редких дипломатов, кого и впрямь тревожило положение в далекой от Великобритании России — решил провести обсуждение положения неправительственных организаций прямо в своей резиденции в Москве. Правда, с моей подачи, да и «Гласности» проводить конференции было уже почти негде.

Выступал устало Явлинский — «Яблоко» усыхало и сморщивалось на глазах, ничего в Думе сделать не удавалось, выборы фальсифицировались. Что-то говорил я (текст, естественно, не уцелел), скорее всего о давлении на неправительственные организации, наверняка, о попытке убийства в Краснодаре бывшего депутата Верховного Совета и Государственной Думы Владимира Грицаня полковника юстиции, а потом — активного участника нашего Трибунала по Чечне и, конечно, руководителя местной правозащитной организации. Защищая одного из предпринимателей в Краснодаре, он в чем-то задел интересы ФСБ и первого мая, когда еще шли какие-то праздники, а его родные по привычке ушли на прогулку, к нему вдруг позвонили два человека в белых халатах и сказали, что они из местной поликлиники и всем делают прививки от гриппа (какие прививки первого мая — тогда это был праздничный день). Он по доверчивости дал себе сделать укол и через двадцать минут начался сердечный приступ, который тут же перешел в тяжелейший инфаркт. К счастью, его соседом был врач, который успел принять все необходимые меры, дать необходимые лекарства и спасти его, хотя и в этом случае месяца четыре Грицань приходил в себя.

Поразительным цинизмом отличалось выступление Людмилы Алексеевой. Она с гордостью рассказывала, как расцвело демократическое движение в России, как «в сотрудничестве с прокуратурой» правозащитные организации добиваются по всей стране неимоверных успехов. Но почти никто с ней не спорил, хотя в перерыве благодарили меня за сказанное — из уцелевших правозащитных организаций половина уже получала или надеялась получить хоть какие-то деньги от Хельсинкской группы.

После нее выступил Аузан — чиновник, приставленный для контроля за нами (кажется, он возглавлял организацию «по защите прав потребителей»). И предложил в знак заслуг Людмилы Алексеевой устроить всеми правозащитными организациями ее публичное чествование в связи с каким-то юбилеем.

Я, конечно, поддержал его предложение, посетовал только, что возможности всего правозащитного сообщества для такого величественного события недостаточны и предложил, чтобы за организацию юбилея взялись Администрация президента и Генеральная прокуратура, которые ее так ценят. Зал начал смеяться, Алексеева поняла, что переборщила в своем безобразии и поспешила отказаться от этой блестящей идеи.

поделиться

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.