6. Возвращение коллекций

Я уже упоминал, что около двухтысячного года происходило возвращение уцелевших частей наших семейных коллекций из музеев сперва Москвы (скажем, до Таганрога, где остались несколько наших икон, я так и не добрался), а потом и Украины (но здесь я не добрался до Херсона). Это, вероятно, трудно себе представить со стороны, но лишь через двадцать с лишним лет я впервые начал этим заниматься при всей сфабрикованности, причем какой-то глупой, обвинений в спекуляции, которые были основанием для конфискации.

Конечно, как и всякий коллекционер, да еще и с большими и очень разнообразными группами семейных вещей и в Москве и в Киеве, я изредка в конце шестидесятых-начале семидесятых годов что-то покупал или продавал. Но во-первых, это было и впрямь довольно редко — гораздо чаще обменивался, и никогда не попадал в известную КГБ группу торговцев антиквариатом, а во-вторых, мной интересовалось совсем другое управление КГБ — пятое, и по вполне политическим причинам — для начала, по-видимому, им хотелось превратить меня в осведомителя. Их интересовали и те, с кем я переписывался заграницей: Нина Берберова, Наталья Кодрянская, Софья Прегель, Александр Сионский, и остатки моих родственных связей — двоюродный дед режиссер и актер Александр Санин одно время просто руководил вместе с Тосканини миланским театром Ля Скала, были живы и две его последовательные жены (вдовы), одна в швейцарской Асконе, другая — в Швеции. Да и множество русских моих знакомых — Варлам Шаламов, Виктор Некрасов, Сергей Параджанов не меньший интерес вызывали у КГБ. И хотя почти два года вежливых уговоров ни к чему не привели, но арестовывая меня, ставя перед выбором тюрьма или сотрудничество, они абсолютно не сомневались в успехе и уж коллекциями нашими совершенно не интересовались. С их точки зрения, если я сторонюсь политики, значит — боюсь и осталось только немного дожать, а с другой стороны действовала обычная, прописанная во всех учебниках КГБ их ошибка: они очень (в том числе по собственным, личным представлениям) переоценивают роль денег, с трудом (при своем уже всеобъемлющем в КГБ цинизме) допускают, что при всей значительности денег могут быть вещи для человека и более важные. А я с их точки зрения и здесь был самой легкой добычей — в отличие от большинства диссидентов я не относился к числу беднейших советских людей: у меня была своя пусть «жигули», но машина, когда родился Тимоша я внес необходимые деньги на новую квартиру и так далее. То есть с их точки зрения мне было, что терять.

Я продолжал понемногу печататься, получал в разных редакциях рукописи для внутренних рецензий, писал по договору с серией «Жизнь замечательных людей» книгу о Боровиковском, жена работала и было ясно, что нам есть на что жить. Поэтому, когда совершенно неожиданно, меня пришлось судить, а не вербовать, оказалось, что даже по советским понятиям меня довольно трудно хоть в чем-нибудь обвинить.

И тогда запугав литературоведа Храбровицкого, его заставили дать показания, о том, что я давал ему читать антисоветскую литературу, а прозаика Николая Смирнова, что даже продал ему какие-то книги, которые он тут же сжег. На самом деле книгами мы с ними обменивались, но у старика на очной ставке дрожали руки и ноги и он говорил мне:

— Простите меня, Сергей Иванович, но они сказали, что если я откажусь, опять поеду туда, где уже был двадцать лет (до войны он был ответственным секретарем журнала «Красная новь» и единственный выжил из ее редакции).

Что же касается появившегося в последний день перед закрытием дела обвинения в спекуляции, то для него пришлось изобрести и вовсе небывалую даже в советском законодательстве новеллу — «спекулятивный обмен»: я отдал ничего не стоящие (с их точки зрения) сорок рисунков Богомазова за фантастически дрогой магнитофон «Браун» (для чего пришлось к тому же игнорировать его оценку). Был и еще какой-то похожий эпизод.

Тем не менее не только в течении пяти лет первого срока, но и три года спустя, живя в Боровске и даже в течение следующего срока я ни разу не написал жалобы по этому обвинению. Я хорошо понимал величайший интерес советских должностных лиц сверху донизу к материальным ценностям («это я возьму себе», — говорил совершенно не стесняясь моей матери судебный исполнитель, показывая на шкаф моего прадеда — Константина Ивановича с тончайшей резьбой, фигурами Аполлона и Дианы — я больше никогда даже не видел подобного, «а это я возьму», — отвечал другой, ухватив двухметровое венское зеркало в резной золоченной раме из приданного моей прабабки Доры Акимовны. «Мы не можем вам вернуть этот натюрморт», — говорили знакомому коллекционеру, реставратору, арестованному только для грабежа, но нашедшему хорошего адвоката и через три года выпущенному — «он висит в спальне у Брежнева и мы не можем его снять». О коллекции Щелокова я уже достаточно много знал, а о каких я не знал…). Поэтому я хорошо понимал, что любая жалоба, любой интерес к возврату коллекций может оказаться очень небезопасным.

После возвращения из тюрьмы в восемьдесят седьмом году работа в «Гласности», борьба за нее в откровенно враждебном мире, отнимали все силы настолько, что когда в почтовом ящике я вдруг нашел извещение из генеральной прокуратуры о своей реабилитации я даже не обратил внимания, что там были упомянуты только статьи 190′ и 70-я Уголовного кодекса, но не статья о спекуляции. От реабилитации по этим статьям я официально отказался, когда обнаружил, что в этом же списке и убийца Судоплатов, но внимательная Татьяна Георгиевна Кузнецова решила, что и статья о спекуляции мне тоже ни к чему и познакомившись с делом получила постановление и о ее отмене «за отсутствием состава преступления».

Но, как это ни странно звучит, я еще почти лет десять не делал ничего, чтобы получить назад свои и семейные коллекции. Сперва потому, что совершенно не было ни времени, ни сил. Убийство Тимоши, конференции КГБ, Трибунал по Чечне, разгромы «Гласности» — все было важнее. Потом — вероятно потому, что не верил, что от них хоть что-то осталось. Но тут понемногу мне начали попадаться книги с репродукциями картин и икон из нашей коллекции. Сперва дважды переизданный, но ко мне гораздо позднее попавший альбом музея имени Андрея Рублева с тремя нашими иконами — апостолами Михаилом, Гавриилом и Спасителем на престоле конца XVI века. Потом издания киевских музеев русского и украинского искусства с картинами Ермилова, Богомазова, украинскими иконами. И я решил, что дошла наконец очередь и до коллекций.

Сразу же выяснилось, что одной отмены приговора для возврата вещей — мало, нужны отдельные решения судов, причем в России — свои, на Украине — свои. Сперва этим занялась штатный в те годы юрист фонда «Гласность» Ольга Анатольевна Кашеварова, но, конечно, по отдельному договору лично со мной.

И все оказалось не так уж безумно трудно при всей не то что редкости, а необычайной исключительности даже для мировой практики этого дела: я получил картины, рисунки, мебель, произведения прикладного искусства из десяти государственных музеев двух стран, да еще и приличную компенсацию из государственного бюджета России за украденные вещи. Впрочем, бесследно пропала и без всяких компенсаций тоже немало, а до четырех музеев я и сам не стал добираться.

Большой удачей было то, что Кашеварова до этого была судьей Киевского райсуда в Москве (и ушла из-за того, что не хотела выносить противозаконные приговоры по телефонным указаниям вышестоящих инстанций), а потому хорошо понимала, какое беспрецедентное дело нами передано в Бабушкинский суд. Но и сама судья Хомякова приложила немало сил и, как я понимаю, выдержала немалое сопротивление, чтобы довести до конца мое дело. Впрочем, в Бабушкинском суде по прежнему с большим уважением вспоминали давно уволенного (хоть он и был инвалидом войны, героем Советского Союза) судью, который еще в семьдесят пятом году пытался помочь нашей семье и вынес определение о возврате библиотеки. Но тут моя жена опоздала с жалобой — ее якобы распродали по рублю, то есть разворовали, на третий день после незаконной конфискации. Решение суда вернуло жене хотя бы необходимую мебель для жизни с двумя маленькими детьми. Может быть он даже хотел помочь и мне — следователь Леканов при последней встрече видя, что ничего они от меня не добились и понимая какого рода обвинение он сам сварганил, посоветовал мне написать ходатайство о рассмотрении дела в Бабушкинском суде, а не в городском, упомянув об этом судье как о своем знакомом. Но я Леканову не поверил, да и мой адвокат Юдович делать это мне отсоветовал. Так или иначе, но в Бабушкинском суде и по старой памяти, а может быть и по хорошему отношению к тому, что я делал потом, относились ко мне хорошо.

Для начала суд истребовал все документы, связанные с конфискацией, акты о передаче тех или иных вещей в различные музеи и учреждения. Потом были разосланы запросы о наличии в них наших вещей. Уже на этом этапе выяснились довольно неприятные вещи. Во-первых, бесследно исчезли все картины старых мастеров, описанные Викторией Марковой. Почему-то они не попали в Музей изобразительных искусств, хотя там были голландские натюрморты начала XVII века известных художников иногда более высокого качества, чем были в музее. Большой генуэзский вид порта с кораблями — семейная картина Фигнеров — был не только замечательно хорош, но и вообще не имел аналога в русских музеях.

Столь же неприятным был ответ из Гохрана, куда попали геммы и камеи, вероятно, у нас из раскопок моего родственника Арсеньева, который немало находил в своем двадцатикилометровом поместье возле Нового Афона на Черноморском побережье. Из Гохрана сообщили, что полученные камни рассыпаны по разным отделам и их невозможно теперь выделить.

Особенно забавным был ответ из Института Востоковедения. Бывший ученный секретарь института сообщал, что переданные ему японские картины на шелку находятся в сохранности, кроме одной (из коллекции Сергея Прокофьева) пропавшей неизвестно куда и редчайшего русского резного деревянного креста XV века в серебряной оправе с мощами десяти святых. Его он «нуждаясь в деньгах» (так и написано) продал президенту академии наук Осипову (а тот без зазрения скупал краденое государственное имущество).

И все же очень многое было найдено. В Третьяковской галерее, в музее им. Андрея Рублева, в Останкинском дворце, в музее Тропинина, в музее истории Москвы, в музеях Херсона и Таганрога. Возвращение происходило по-разному: в Третьяковской галерее зам. директора Лидия Иовлева возвращая мне икону, на мое замечание, что это, вероятно, им приходится делать в первый раз, тут же ответила:

— Нет, что вы — мы возвращали картины Лидии Руслановой.

То есть единственный раз пятьдесят лет назад из моря в том числе и совершенно незаконных приобретений.

В музее Рублева, его директор Попов отдал пять икон мне (точнее судебному исполнителю) неохотно, но безропотно, но его заместительница — кандидат философских наук, крупный в прошлом специалист по коммунистическому воспитанию молодежи, а теперь — ревностная христианка стремящаяся с помощью патриархии (отдав туда половину музея) стать его директором, обвинила его в разбазаривании фондов и написала пару статей — естественно в «Советской России» и у Проханова в газете «Сегодня». Меня там тоже косвенно задели, причем вполне клеветнически. Сам я отношусь к этому вполне равнодушно, но тут пожалел дирекцию музея и попросил адвоката (у Костанова) написать заявление в суд об оскорблении чести и достоинства. Сам я пришел только на одно заседание — с меня и этого хватило. Какие-то хоругвеносцы толпой требовали передать все имеющиеся в мире иконы в православные церкви.

Мои напоминания, что у императора Николая II была личная коллекция икон, что патриарх Тихон благословил коллекционеров спасающих русские иконы от уничтожения, что в храме, где постоянно меняется температура и влажность, невозможно создать необходимые условия для хранения и реставрации, что и без того уцелело не более двух процентов древнейших русских икон и если их раздать по храмам, изъяв из музеев и частных коллекций, то погибнут и последние — вероятно, лучшее, что создано русским народом за всю свою тысячелетнюю историю — никак на них не действовали.

Поскольку к тому же клевета в мой адрес в статьях была очевидна (что-то было наврано относительно причин ареста и, кажется, рассказывалось, что я сам ездил и откуда-то вытаскивал иконы, чем я отродясь не занимался и, главное, это было все прослежено следствием) суд они все же проиграли.

Но оставались музеи Украины, да к тому же я вознамерился получить компенсацию за библиотеку, мебель, картины старых мастеров (к счастью не все было в моей московской квартире) и другие украденные вещи.

Решение московского суда теперь уже для Украины было недействительно, к тому же уговаривая меня с ними сотрудничать, чины из КГБ изредка говорили:

— Вот видите, как мы хорошо к вам относимся — коллекцию у вашей матери не забираем, хотя имеем право.

И, действительно, только в восемьдесят первом году, то есть после моего освобождения, они устроили в Киеве новое судилище (поскольку пропустили все сроки) и несмотря на свидетельства киевских профессоров о том, что коллекция существовала до моего рождения, вынесли еще одно решение о ее конфискации и разделили по музеям, причем Киевский музей русского искусства играл в этом разделе центральную роль.

Мне тут же предложил свою помощь новый «демократический» председатель КГБ Украины, с которым меня познакомила Генрих Алтунян, но я идя к нему в кабинет на Владимирской, просто подошвами чувствовал, что подо мной камеры, в которых умирал Гелий Снегирев, и предпочел помощь обычного адвоката.

Через год этот председатель демократического КГБ выставил свою кандидатуру на пост президента Украины и его секретарь тут же мне позвонил — не дам ли я интервью о том, какой он хороший человек. Но я сказал, что слишком плохо его знаю, да и действительно ничего о нем не знал, кроме того, что и в СССР он был генералом КГБ.

Киевский суд, поскольку я был реабилитирован по всем статьям, на которые ссылались суды в предыдущих решениях, принял решение о возврате картин и графики и начался новый процесс сбора вещей. Портрет работы Луи Токке (я считал его портретом Екатерины II — в бытность великой княгиней) был в Черниговском музее — его вернули, но драгоценную резную раму — такую же, как на эрмитажном портрете графини Воронцовой — оставили себе, одну из икон на стекле в украинском музее разбили и выбросили, рисунок и акварель Врубеля, рисунки Тропинина и Серова, гуашь Оскара Рабина пропали бесследно, большой букет Чехонина попросили в подарок. Тем не менее я получил двух Боровиковских, портрет работы Николая Аргунова, холсты Чекрыгина, Богомазова, Ермилова, Штеренберга, украинские иконы и тысячи листов графики. Из каких-то музеев вещи так и не были получены, но это были в основном рисунки Павла Пашкова, которых у меня и без того было немало и я спокойно к этому отнесся и к украинским музеям претензий не предъявлял. Проблема была в другом — это уже было другое государство и, скажем, холсты Ермилова и Богомазова я предпочел продать украинскому коллекционеру Григоришину. Да и жене и дочери в Париже надо было помочь.

Гораздо любопытнее все было в Москве. На украденный драгоценный крест я решил махнуть рукой, иначе надо судить и сажать этого замечательного востоковеда, но и без него украдена была масса вещей. По сопоставлению актов изъятия и найденного был составлен бесконечный список и Бабушкинский суд создал комиссию для оценки из антиквара (Михаила Фадеева) и двух искусствоведов (Михаила Красилина и Марии Чегодаевой), которые на основе цен на современных аукционах, а в ряде случаев — просто получая оценку на подобные вещи в музеях, представили суду свои соображения. Внезапно Министерство культуры решило оспаривать эту оценку. На специальном заседании коллегии все та же Виктория Маркова, которая в семьдесят пятом году оценивала у меня картины старых мастеров (бесследно исчезнувшие) теперь с пеной у рта доказывала, что мне должна быть выплачены суммы по оценке семьдесят пятого года (цены на произведения искусства за двадцать пять лет, да еще в сравнении с советскими ценами выросли раз в тысячу). Но Маркова почему-то была очень заинтересована в этой смехотворной оценке. Тем не менее добиться решения министерской коллегии ей не удалось, Марья Андреевна Чегодаева знакомая с ней лет сорок, перестала с ней здороваться и суд вынес повторное решение о выплате мне компенсации в конце концов не такой уж большой — порядка полумиллиона долларов, но не такой уж и маленькой и это дало возможность «Гласности» продержаться еще несколько лет, а, главное, беспрецедентной в русской истории. Но судебное решение в России это одно, а его выполнение, когда оно в твою пользу — совсем другое.

Для начала моему адвокату, Юрию Артемьевичу Костанову, взявшемуся за это дело, тут же позвонил ответственный сотрудник министерства финансов и назвав свою фамилию и должность, совершенно не стесняясь, объяснил, что если ему и «нужным лицам» будет переведено десять процентов, то ваш клиент получит деньги вскоре, а иначе ведь это может быть и лет через пять-десять.

Костанов мне это передал и я ему, конечно, по телефону сказал, что никаких «откатов» платить не буду и как только пройдет установленный законом срок исполнения судебного решения, чтобы он готовил заявление в Страсбургский суд, но в отличие от моей более ранней позиции, когда я отказывался от какого-либо возмещения от государства за девять лет проведенных в тюрьме (чем это возместишь?) — теперь мой иск к российскому государству должен содержать не только плату за украденные коллекции, но и выплату морального нанесенного мне ущерба. Сумма должна быть достаточно велика и я надеюсь, что Страсбургский суд с этим согласится. Да я и сам съезжу в Страсбург и дам необходимые суду пояснения. Мы с Юрием Артемьевичем пару раз это по телефону обсудили, а недели через две я уехал, правда, не в Страсбург, а в Вену, на сессию ОБСЕ, посвященную правам человека («Гласность» в это время готовила с ЮНЕСКО конференцию неправительственных организаций к двадцатипятилетию Хельсинкских соглашений, Австрия в тот год председательствовала в ОБСЕ и я часто бывал в Вене). Там я впервые в жизни объединил свои частные дела и общественные и среди других документов сессии было представлено и мое заявление об отказе в выплате мне компенсации за расхищенные во время незаконного тюремного срока вещи. К тому же и в числе людей, принимавших решения в России оказался один из учеников Костанова, хорошо знавший его характер, и Юрий Артемьевич считает, что именно это сыграло решающую роль.

Так или иначе недели через две мне позвонили и сообщили, что компенсация будет перечислена из российского бюджета на мой счет в Сберегательном банке. Правда и тут из государственного бюджета РФ перечислялись государственному (Сберегательному) банку деньги почему-то через какой-то частный банк, который взимал за это один процент.

Счастливым завершением все это назвать нельзя — так отвратительно было все до этого, но беспрецедентным и даже удивительным в России, конечно, можно.

поделиться

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.