5. Попытки уговорить, купить, запугать в начале правления Путина

Правда, в конце марта две тысячи первого года в Москве прошла еще одна конференция, посвященная ратификации и имплементации устава Международного уголовного суда. Конференцию эту проводил Международный Красный крест, была она не собственно российской, но региональной — с делегациями Армении, Азейрбаджана, Белорусии, Грузии, Киргизии и нескольких других бывших советских республик. Была она к тому же правительственной, проходила в «Президент-отеле». Сразу же было видно насколько в течение нескольких месяцев в России изменилось отношение к Международному уголовному суду. Делегацию Международного комитета Красного креста возглавлял г-н Жак Форстер — вице-президент МКК. Это был бесспорный министерский уровень. Делегация России была очень многочисленной, но старшим в ней был всего лишь директор правового департамента МИДА’ а, да и он на конференции, кажется не появился — во всяком случае доклада его в сохранившихся документах у меня нет.

Единственным человеком не имевшим отношения к государственным структурам, но официально приглашенным на эту конференцию, оказался почему-то я, но уже на второй день конференции мне стало ясно, почему и кем это было сделано. За обеденным столом рядом со мной оказался другой довольно странный для правительственной конференции член российской делегации — г-н Альберт Микулин, как сказано в списке участников — преподаватель кафедры административного и международного права академии Федеральной Службы Безопасности Р.Ф., впрочем очень интеллигентный и приятный немолодой человек.

Со мной он сразу же заговорил о том, что в России теперь новая, гораздо более разумная власть и серьезные неправительственные организации имеют все основания рассчитывать на ее поддержку, на прямые контакты с российским руководством. Это были все новые рассказы о том, как лично Андропову остро необходимы рекомендации советских диссидентов. Я не глядя на него и помешивая суп в тарелке, ответил:

— Что касается меня лично, то я буду с кем-нибудь разговаривать только после того, как увижу убийцу своего сына. Что же касается других неправительственных организаций, думаю, что было бы правильно не заниматься их тотальным уничтожением, а найти разумные формы сосуществования.

Больше г-н Микульшин со мной не заговаривал, было ясно, что его миссия, как и тех, кто пригласил меня на конференцию была выполнена.

Через несколько месяцев была произведена попытка купить меня (незадорого). Одна из дам, организующих замечательные выставки в Москве, на которые я всегда давал графику или живопись, позвонила мне и сказала, что у нее есть знакомый, который очень хочет купить рисунок Врубеля, а ведь «у вас их несколько, да и обычно всегда нужны деньги». Денег для «Гласности» действительно остро нехватало и я согласился с ним встретиться. Оказался это крепыш лет тридцати. Небольшой, но первоклассный рисунок он отнес в Третьяковскую галерею на экспертизу, после бесспорного подтверждения благодарил меня за его невысокую цену (видимо, получил на покупку больше денег). Но сразу же начал со мной длительные «деловые» переговоры. Для начала сказал, что в прошлом он капитан внешней разведки. Потом прибавил, что я — единственный в мире человек, которому вернули коллекции из десятка музеев двух стран (об этом я расскажу потом) и людям, с которыми он сейчас работает это очень интересно. У них есть серьезный коммерческий проект. В российских музеях находится множество незаконно конфискованных вещей, которые наследники владельцев в отличие от меня не могут, а чаще всего и не пытаются, получить назад. Компания, где теперь работает мой новый знакомый, стремится собрать сведения о таких вещах в музеях, находить их законных владельцев, выкупать у них права на вещи, которые они все равно не могут получить, а потом с помощью своих первоклассных адвокатов, а главное — возможностей влияния в правительстве, все же получать вещи из музеев, частью для последующей продажи, частью для того, чтобы оставить себе. И такой человек как я, который уже вернул семейные коллекции из музеев, а к тому же, конечно, обладает массой информации по этому поводу, им остро необходим и они хотели бы сделать меня руководителем этой структуры. Между делом упомянул, что он знает о пока всячески задерживаемой Минфином выплате компенсации за украденные и невозвращенные мне библиотеку, вещи и дорогую мебель моих прадедов и поскольку у них хорошие отношения с Кудриным этот вопрос легко решить. Тут же предложили мне офис на Новом Арбате и сто пятьдесят тысяч долларов на первоначальные расходы, но попросил сперва написать подробный проект.

Предложение это меня очень заинтересовало. Во-первых я, конечно, знал о множестве вещей незаконно находящихся в музеях и чаще всего даже не экспонирующихся. Среди них был один из Рембрандтов Эрмитажа, конфискованный в 40-е годы, ко мне уже обращалась за помощью дочь Зимина (но она не пришла к рекомендованному мной адвокату) — владельца известного московского театра и громадного Театрального музея, переданного всего лишь на хранение в музей Бахрушина, и никогда не возвращенного. Девятиметровая «Принцесса Греза» Врубеля тоже была собственностью Зимина, но попала в Третьяковскую галерею благодаря Николаю Павловичу Пахомову. Другие, видимо, погибшие (но никто никогда не искал их на рулонах) декорации и занавес Врубеля были даны на хранение Большому театру.

К тому же картины картинами, но если начинается вопрос о реституции (возвращении владельцам) частной собственности в России, то все становится особенно интересным. Не будучи знакомым с Павлом Шереметьевым — директором Русской консерватории в Париже, я тем не менее знал о его безуспешной попытке уговорить Лужкова вернуть ему, если не Кусковский и Останкинский дворцы уже превращенные в музеи, то хотя бы знаменитую «Шереметьевскую ротонду» на Воздвиженке, где размещались какие-то гэбэшные учреждения. Любопытно, что уже тогда был известен мне прецедент положительного решения подобного вопроса в России: в Боровске наследникам каких-то небогатых купцов вернули их двухэтажный дом. В Чехии князю Шварценбергу вернули один из семейных замков, в Латвии со скрипом, но шло возвращение уцелевшим владельцам домов и квартир. В России пока еще не была узаконена хотя бы практика сдачи в долгосрочную аренду разрушающихся семейных усадеб, но было ясно, что как-то подходить к этим вопросам с правовой точки зрения давно пора. Таким образом предложение этого крепыша мне было очень интересно. Раза два или три мы с ним эти вопросы обсуждали, однажды встретились в Париже в кафе возле Сен Жермен де Пре потом в каком-то большом офисе на бульварах уже не только с ним, но и почему-то с Живилло — юным металлургическим магнатом, обвиненным кузбасским губернатором Аманом Тулеевым в организации его убийства, а потому скрывающимся во Франции. Почему-то вместе с ним (как с инициатором?) шло обсуждение уже подготовленного мной проекта. И вот, в процессе обсуждения «бывшего» сотрудника внешней разведки неожиданно заинтересовал вопрос о «Гласности» — как я поступлю с фондом. Я, естественно, сказал, что буду совмещать одну работу с другой, тем более, что первоклассные русские юристы — участники наших круглых столов могут оказаться очень полезны и в этой новой структуре. Крепыш промолчал. Но когда речь зашла уже о подписании документов тихо, но твердо мне сказал, что они должны контролировать мое рабочее время. Я ответил, что это невозможно. Все разговоры о коммерческом проекте прекратились.

Одновременно молодой парижский издатель русского происхождения (брат режиссера Лунгина и сын сценариста) предложил мне восстановить издание журнала «Гласность», но вскоре выяснилось, что он хочет контролировать его содержание.

— Зачем вам это? Ведь именно под моей редакцией он был и популярен и важен.

Он был молодой человек и из хорошей семьи, ничего внятно ответить. зачем ему понадобилось получить в свои руки «Гласность», он не мог и вдруг со стыдом и даже немного покраснев, сказал:

— Я сам не знаю, что я тут делаю.

Еще один бывший сотрудник внешней разведки Калманович (известный советский шпион в Израиле, секретарь президента Гольды Меер) почти уговорил меня года через три стать директором и совладельцем Института реставрации имени Грабаря, который будет приватизирован им и якобы фирмой «Кристи». Он уже договорился об этом со Швыдким, нашел новое помещение для института. И я даже сперва, по глупости, считая, что смогу помочь каким-то еще оставшимся в России приличным искусствоведам и реставраторам, не только согласился, но даже начал какие-то переговоры в художественном мире. Но вскоре понял, что никуда, кроме гигантской ямы с дерьмом, я не попаду, никому и ничему помочь не смогу и до завершения переговоров написал письмо с отказом. То, как это письмо было воспринято, как дорого мне этот отказ стоил, убедило меня не только в правильности моего понимания этого дела, но и в неличном отношении к нему Калмановича. Потом и его застрелили, но это уже были его какие-то уголовные дела, кажется, связанные с Кремлем — Калманович был советником президента Путина по Прибалтике, где у него был банк. У сотрудников российской внешней разведки трудно отделить дела уголовные и политические. Фонд «Гласность» им все же удалось уничтожить, но об этом уже — в конце книги.

А за день до поездки на римскую конференцию ООН, где и был принят статут Международного трибунала, произошла со мной характерная история в Москве. Мы с Юрой Богословским — моим помощником в эти два года, допоздна просидели у меня дома на Напрудной с бумагами и было уже начало второго, когда я решил его немного проводить, да и самому надо было слегка развеяться. Хотя метро уже не работало, пошли к метро Бабушкинская, где Юре легче было поймать какую-то машину. Но дома у меня никакой еды не было, покормить ужином Юру я не мог, да и сам был слегка голоден и мы зашли в какое-то летнее кафе у метро работавшее ночью. Заказали по шашлыку. Кафе было наполнено азербайджанцами — ближайший рынок был московским центром продажи легких наркотиков и они его «держали». Мне это было очень неудобно — из-за них на ближайшем к дому рынке нельзя было купить ни фруктов, ни мяса — все лежало на виду, все было приличного качества, но цены были раза в два выше, чем на соседнем — в торговле продуктами там не было интереса.

Мы начали есть, когда вошли два милиционера — капитан и сержант. Даже не глядя на них, сидя спиной к залу, я сказал Юре:

— Сейчас начнутся поборы, — почти все азербайджанцы не имели права жить в Москве (тогда и получить его было невозможно) и для милиции в Москве были (и остаются) обычной и обильной средой кормления — каждый на вопрос о документах давал какие-то деньги. Но я не подумал, что мы — я со своим азиатским видом, да и Юра брюнет, ничем для милиции от азербайджанцев не отличаемся. Обойдя столиков десять они, естественно, пришли и к нам:

— Ваши документы?

Я ответил, что живу рядом, документы носить не обязан и для самой проверки их нужны основания — ходить по улицам и проверять у всех документы милиция права не имеет. Им это почему-то не понравилось.

— Пойдете с нами в отделение для проверки.

Я, пожав плечами, не спорил — скорее меня это забавляло, да и отделение милиции было в двух шагах от кафе. К тому же я был уверен, что меня там хорошо знают, им приходилось разбираться с десятками корреспондентских машин, стоявших у дома и множество других связанных со мной историй. Но во-первых, в основном этим занималось более близкое к дому отделение, во-вторых с тех пор прошло лет десять. Но, главное, по дороге я сказал капитану, что поборы, для которых он пришел, да и в целом — контроль за действиями спецслужб, как раз являются задачей общественной организации, которой руковожу. И по наивности был уверен, что дежурный в отделении нас тут же отпустит.

Но дежурным был какой-то пьяный майор, видимо и пославший капитана в кафе, чтобы собрать денег и «догнаться». Отпускать нас он не собирался, а заставил вывернуть карманы, посадил в «обезьянник» к паре хорошо набравшихся парней с рекомендацией «разобраться» с нами, «чтобы не выступали». Разбираться с нами никто не стал, но в кармане у Юры оказалась визитная карточка Музыкантского — тогда вице-мэра Москвы. Это дежурному не понравилось и поэтому уже не на нас двоих, а на меня одного был тут же написан рапорт о том, что я был в нетрезвом состоянии, хулиганил и оскорблял прохожих, почему и был доставлен в отделение. Теперь меня можно было везти в вытрезвитель, а Юру — выпроводить. Но Юра уходить не хотел, схватил меня за руку и требовал, чтобы нас везли вместе. Его с трудом оторвали, меня запихнули в воронок, но выяснилось, что Юра сперва пытался прицепиться к нему сзади, потом бежал за ним, нашел вытрезвитель и долго туда стучался, требуя, чтобы и ему были оказаны услуги по вытрезвлению.

Меня в машине все тот же капитан попытался придушить, думаю, что для того, чтобы запугать. Но я в драку не лез, рядом был более трезвый сержант, и он отстал. В вытрезвителе, попросив меня пару раз присесть и вытянуть руки, равнодушно сказали:

— Это не наш клиент.

Капитан долго уговаривал — «ну куда он пойдет (это обо мне забота) в три часа ночи, я его заберу рано утром». Уговорил. Составили какие-то акты, вынули у меня из денег тридцать рублей «за обслуживание». Я предупредил:

— Возвращать придется.

Слегка посмеялись — у них такого не бывало. Пару часов я проспал в вполне аккуратной комнате еще с пятью «доставленными» и утром за мной приехал сержант, который со мной был уже только на «вы», в отличие от вечера, привез меня домой за документами к перепуганной матери и полчаса терпеливо ждал, пока я по телефону подробно рассказывал своему адвокату, что со мной произошло и что это за отделение милиции. Часам к десяти привезли меня в отделение — составлять документы о задержании и хулиганстве в нетрезвом виде. Но тем временем Юра, проведший часть ночи возле вытрезвителя, поднял на ноги всех, кого мог, причем Светлана Ганнушкина в эти дни была в Вене на сессии ОБСЕ и уже подготовила (а затем и опубликовала) документ о расизме в лужсковской Москве — я же всем объяснил, что задержан был случайно — по неславянскому своему виду. К тому же мама жила в эти дни в моей квартире, поскольку в Москву в гости приехал Нюшин крестный Валера Прохоров, жил у нее в квартире и тоже раскручивал скандал — француз, но говорящий по-русски и все понимающий. Конечно, и наши юристы и сотрудники фонда «Гласность» все это активно обсуждали по хорошо прослушиваемым телефонам.

В общем, когда меня привезли в милицию, переводили из кабинета начальника отделения в кабинет его заместителя и обратно, в обоих кабинетах звонили телефоны и сильно им мешали пытаться запугать меня требованиями писать объяснения своего хулиганского поведения, и обещаниями уже в одиннадцать часов утра отправить меня с моим делом в Бабушкинский суд, где, собственно, говоря, меня тоже хорошо знали и незадолго перед тем помогали вернуть остатки семейных коллекций из московских музеев. Но при этом я, конечно, хорошо понимал, что у милиции там есть свой судья, который даст мне пятнадцать суток не задумываясь. И не будет глядеть на то, что показанные мне рапорта совсем не совпадали друг с другом — в вытрезвителе не было пункта об опьянении, так как его нечем было подтвердить.

Впрочем, я никаких объяснений не писал, а тут же начал писать заявление в прокуратуру о противоправных действиях работников милиции, требуя расследования и возбуждения уголовных дел. Довольно скоро, увидев, что перепугать меня не удается, милицейское начальство поочередно начало мне предлагать:

— Ну, ладно, мы порвем эти рапорта, но и вы не отправляйте заявление в прокуратуру.

Я равнодушно отвечал, что это не должно их волновать — каждый пусть занимается своим делом — они пусть опрашивают чуть ли не десяток свидетелей моих хулиганских действий, я, как председатель фонда, занимающегося правонарушениями в силовых структурах, буду делать свое дело.

В конце концов эти уговоры дошли до полного неприличия — седой полковник, начальник отделения, уговаривая меня не отправлять заявления в прокуратуру (а на самом деле, конечно, уже получив приказ хоть как-то замять это дело), сказал мне:

— Ну хотите я стану перед вами на колени, — и уж чуть ли не стал нагибаться.

И тут я сдался. У меня к тому же была и другая причина — лететь в Рим я должен был на следующий день, но в этот надо было еще что-то сделать: у меня то ли не была получена виза, то ли не был выкуплен заказанный билет. И у меня просто не было времени на разговоры в милиции, а, возможно, и в суде. Сама же реальная возможность получить пятнадцать суток меня тревожила мало — это была бы любопытная компенсация за пропущенную конференцию ООН, но уж если ехать в Рим, то нужно было уйти из милиции поскорее. И я сказал:

— Не знаю, где вы живете, но я как вы теперь знаете, на самом деле живу рядом и мне не безразлично то, что делается по-соседству. Хорошо, я не отправлю сегодня заявление в прокуратуру и завтра на неделю уеду из Москвы. Но когда я вернусь, хотя обычно я по ночам в кафе не бываю, но тут обязательно изредка буду заходить. И если увижу хоть раз ваших сотрудников, пришедших за поборами, это заявление (срок давности для него не истечет) в тот же день будет отправлено.

Тогда это еще действовало. Когда я вернулся из Рима, мама отдала мне деньги, которые ей принесли из вытрезвителя и я, действительно, несколько раз поздним вечером заходил в это кафе и обычной «проверки документов» больше там не видел. Даже у стоявших неподалеку частных водителей, промышлявших извозом от станции метро менты перестали года на два вымогать деньги. К несчастью, тогда и теперь обычно бывают гораздо более страшные истории, в том числе и с очень известными людьми. К примеру, был жестоко избит и без того уже ходивший после ранений в корсете летчик, герой Советского Союза, одно время секретарь Совета безопасности Дагестана Толбоев — то же чем-то не понравившийся московским милиционерам. Один из редчайших разумных и порядочных людей, встречавшихся мне в российской администрации.

поделиться

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.