3. Новая попытка заманить меня в Кремль и невозможность хоть что-то полезное сделать в Чечне

Но меня опять звали поближе к власти, по-видимому, просто хотели купить. Думаю, что в тоже время, когда судили Виктора или даже когда разворачивалась работа Трибунала, у нас раздался звонок из администрации президента и меня для чего-то пригласили к Красавченко — первому заместителю руководителя аппарата президента. Я, из любопытства, приехал. Уже не помню, где был разговор — на Старой площади или в Кремле, но в кабинете кроме Красавченко оказался еще и Батурин — помощник Ельцина. Без особенных экивоков мне было предложено стать заместителем Сергея Ковалева — в то время председателя комитета по правам человека при президенте (и еще по-прежнему подобной комиссии в Государственной Думе).

Мне трудно сказать зачем это предложение было мне сделано. Раза два встречая потом и Батурина и Красавченко я никогда их не спрашивал об этом. Может быть это была попытка введя меня в свой круг пытаться остановить работу над Трибуналом (хотя Рубанов, в это время — заместитель секретаря Совета Безопасности при маршале Шапошникове, встретив меня однажды случайно на каком-то посольском приеме, отвел в сторону и сказал — «Ваш Трибунал как-то сработает только через пять лет, а в Кремле никто больше, чем на полгода вперед не думает»).

Может быть это была надежда, что я в восторге от предложенного кабинета стану совсем ручным и не только забуду о Трибунале, но еще и начну конфликтовать или даже выживать Ковалева (кстати говоря, штаты не предусматривали должности его заместителя — это для меня на время Красавченко и Батурин ее собирались создавать, а как бы Ковалев мог возражать против меня).

А между тем Сергей Адамович как раз в это время делал все самое важное и самое лучшее в своей жизни (по моему мнению), в чем его никто не мог бы заменить. После первых же варварских бомбардировок Грозного в начале танковых прорывов к центру города он тут же поехал в столицу Чечни, прятался со всеми в подвалах президентского дворца и в первую очередь благодаря ему чеченцы в течение всей первой войны понимали, что в войне на их земле виноват не русский народ, а кремлевские бандиты. Чеченцы в то время сами спасали сотни несчастных необученных русских мальчишек, которых «на авось» послали воевать по приказу авантюристов или, как считал, генерал Рохлин — московской мафии. Конечно и многие другие старались сделать все, что могли. Мощных демократических организаций уже не было, но еще были не до конца задавленные, не до потрохов купленные СМИ и голос Ковалева в них, как лица вполне официального (не возразишь) звучал в те два года чище и сильнее, чем когда-бы то ни было. Я впервые пожалел, что отказался когда-то как он баллотироваться в Верховный Совет СССР. А потому и не получил таких, как появились у Ковалева, возможностей. Впрочем, для этого мне бы пришлось сотрудничать с Гайдаром, Ельциным, и быть соучастником начала чеченской войны, а это у меня бы вряд ли получилось.

И тем не менее именно Сергей Адамович в эти два года пытался спасать (и спасал!) хоть кого-то из чеченцев и русских, поехал, реально рискуя, в автобусе с Басаевым, чтобы освободить захваченных террористами пациентов в больнице Буденовска, громко и прямо называл преступлениями все, что происходило по приказу из Кремля в Совете Европы. Чтобы хоть как-то заглушить голос Ковалева послушные комунисты и делегаты от партии Гайдара, Черномырдина (даже скучно припоминать как она тогда называлась) лишили Ковалева поста в Комитете по правам человека Госдумы, но это мало, что давало.

Так или иначе я Сергею Адамовичу мешать не собирался, да и вообще встречаться в одних коридорах с людьми отдавшими приказ убить Тимошу мне даже в голову не приходило. Я тут же отказался, недолго поговорил с Красавченко и Батуриным о ФСБ, делая вид, что и впрямь полагаю, что этот монстр им враждебен, и с отвращением ушел.

Месяца через два случайно встретил Ковалева, рассказал о сделанном мне предложении.

— А мне и не сказали, — ответил Ковалев.

Я для проформы связался, конечно, и с Комиссией о войне в Чечне официально созданной в Думе. Возглавлял ее Говорухин, мы с ним поговорили, конечно, никакой пользы от этой комиссии не было, даже не столько потому, что сама Дума по Ельцинско-Гайдаровской конституции была совершенно бесправна, о начале войны узнала, как и все граждане из газет, ни на что не имела права и была к тому же на половину запугана, на сорок пять процентов — куплена. Суть в данном случае была в том, что сама комиссия Говорухина и была одной из тех гнусных комиссий, созданных для вида властями, как впоследствии комиссия Эллы Панфиловой о взрывах домов в Москве, Волгодонске, Буйнаксе и гибели тысяч ни в чем не повинных людей, как комиссия Торшина о штурме спецназом школы во Владикавказе, где погибло более трехсот детей, для того, чтобы скрыть все, что можно в этих преступлениях для того, чтобы хоть как-то обелить инициаторов этих убийств, помочь российским властям смыть с себя хотя бы малую часть крови.

Как и что делала и «Гласность» и Ковалев в России и Чечне на самом деле частью уже описано, частью может быть еще дополнено, из пяти запланированных томов Трибунала лишь последний был украден сотрудниками КГБ, «Мемориал» тоже издал несколько небольших книг хотя их целью не было предупреждение следующей войны — они просто не понимали, что она неизбежна. Алексеева и Пономарев, кажется, так и не узнали о том, что в Чечне идет война, Самодуров в музее Сахарова под конец решил поинтересоваться потерями культуры в ходе войны, пара интервью Явлинского, конечно, сохраняли имидж «Яблока», но ничего не меняли.

Самым неприятным и никем не описываемым обстоятельством было то, что и я и Ковалев совершенно неожиданно для себя встретились не то, чтобы с откровенной обструкцией, но с гораздо более холодным, чем мы ожидали отношением ко всему, что мы делали на Западе. К счастью, этот мир велик и достаточно свободен. Наши обращения, возмущение, призывы всегда находили сочувственный отклик и поддержку в Еропарламенте, во множестве общественных организаций во Франции, Англии, Германии, в скандинавских странах и даже США. Я в точности не знаю с какими препятствиями встречался Ковалев — никогда с ним не говорил об этом, но, конечно, не случайно, хотя и не для официальной записи в Трибунале он пересказал мне рассказ министра иностранных дел Андрея Козырева, которому якобы Уоррен Кристофер — госсекретарь Соединенных Штатов еще весной девяносто четвертого года мельком сказал — «вашему президенту для укрепления престижа не помешала бы маленькая победоносная война». Поэтому, возможно, и является достоверным, а не просто рекламным рассказом, переданный мне году в девяносто восьмом одним из помощников президента Татарстана Минтимера Шаймиева рассказ его шефа о том, что сперва Ельцин намеревался двинуть войска на Казань, где мера независимости была существенно выше, чем в Чечне и даже войска уже подтягивались к границам, но президент Татарстана оказался умнее и тоньше Дудаева и сумел «перевести стрелки» на него и Чечню.

Сергей Адамович, конечно, не знал, что Козырев был штатным сотрудником ГРУ и подобную байку вполне мог сочинить, но все же факт оставался фактом: российские власти совершили одно из самых чудовищных и кровавых преступлений XX века, а президент США Билл Клинтон как ни в чем не бывало приезжал во время этой вакханалии в Москву, встречался с Ельциным, и российское руководство получило новый громадный кредит от Международного валютного фонда. По странному совпадению его величина — семь миллиардов долларов — примерно соответствовала расходам России на войну в Чечне.

Все это было совершенно очевидно — я говорил об этих, уже бесспорно двойных стандартах на заседаниях Трибунала, но вплотную встретился, когда вместо грошей, которые мы тратили на опрос свидетилей и издание микроскопическими тиражами книг, понадобилась вовсе не безумная сумма — около ста тысяч долларов, на проведение самого Трибунала.

Председатель комитета по правам человека Европарламента, когда я его спросил, можно ли получить такой грант в Брюсселе, прямо мне сказал — «На Трибунал — нет».

Потом объяснил, что и у него, и у лорда Никлоса Беттела, в Страсбурге и Брюсселе возникли некоторые трения, когда они стали членами Трибунала. «Вы же понимаете — США против этого».

Я уже писал, что если это был циничный политический расчет Клинтона, то это была грубейшая ошибка и цена этой администрации — меньше гроша. К Ельцину относились примерно так же, как к любому из диктаторов в Карибском бассейне — «пусть он и сукин сын, но это наш сукин сын». И это была ошибка стратегическая — Ельцин все меньшее значение имел в Российском руководстве и даже во много раз ослабленная некомпетентностью и казнокрадством Россия вновь на разворовываемые американские деньги становилась все же более опасным для США противником, чем , скажем, Организация освобождения Палестины. Пока же казалось, что все идет очень хорошо, правда, на репутации Соединенных Штатов, как борца за демократию, можно было поставить крест. Как я уже писал радиостанция «Голос Америки» по-русски была закрыта, возможности «Свободы» были сведены к смехотворному минимуму, население России оказалось в информационной зависимости от КГБ в гораздо большей степени, чем при советской власти.

Конечно, я пишу только об администрации Клинтона, да и в ней, поскольку США большая и свободная страна и в те годы находились разные люди. Почти непрерывно «Гласность» поддерживал Карл Гиршман и руководимый им сенатский, то есть не опирающийся ни на одну из партий фонд NED, Джордж Сорос в своих менявших название фондах тоже всегда поддерживал «Гласность», чему немало помогала работавшая там Виктория Маликова. Когда началась вторая чеченская война, которую «Гласность», единственная, предсказывала и безуспешно пыталась предотвратить, Джордж поручил Нью-Йорскому директору фонда разыскать меня и дать возможность создать информационный бюллетень «Гласность»-Кавказ, сказав, что никто другой реального представления о том, что там твориться не даст. К этому времени и Збигнев Бжезинский собрал группу американцев протестующих против новой не менее, чем предыдущая, кровавой бойни, устроенной сперва для Путина, а потом и самим Путиным. Но все это было или слишком поздно, или совершенно недостаточно.

Фактическая поддержка американской администрацией войны в Чечне сделала невозможным проведение Трибунала, бессмысленно взращивала все более внятную непосредственную и ничем не ограниченную власть КГБ во все более агрессивном, даже при своем относительном бессилии российском государстве. Провести Трибунал в Европе, мы пытались это сделать в Лондоне, тоже не удавалось. Когда речь переходила от моральной поддержки к практической реализации, никто из известных мне европейских политиков и общественных структур не захотел вступить в прямой конфликт с пусть прямо не высказанной, но вполне очевидной каждому политикой президента Клинтона. Одно время лишь английская телевизионная компания ITV решилась было финансировать проведение Трибунала и показывать его в прямом эфире, но потом, по неизвестным мне причинам и там от этого отказались. Чеченцы к Трибуналу, к единственному анализу и описанию чудовищной для Чечни войны, где погибло, зачастую мученической смертью, едва ли не сто тысяч представителей этого маленького народа, тоже на уровне руководства не проявляли никакого интереса. Когда я на Варшавской конференции по правам человека подарил Масхадову, напечатанный на последние крохи в «Гласности» четвертый том материалов Трибунала, он поблагодарил меня так, как будто я ему дал прикурить. Этот наивный чеченский полковник искренне полагал (или ему внушили), что если обо всем позабыть, не раздражать Кремль, то все как-нибудь уляжется. Масхадов точно не предвидел ни собственной судьбы, ни судьбы еще десятков тысяч чеченцев, которым предстояло погибнуть во второй надвигающейся войне. Мы этот четветый том уже издали с большим трудом (Ихван Гериханов — председатель Конституционного суда Чечни пообещал найти деньги, попросил написать благодарность на обложке, но ничего не нашел), пятый том так и остался ненапечатанным и был в уже подготовленном к печати виде украден со всеми черновыми материалами в последнем разгроме «Гласности».

Во второй половине девяностых годов я нередко бывал в Польше. Во-первых, конечно, в связи с чеченской войной, поляки дружественнее, чем кто-нибудь поддерживали чеченцев, видя в них не просто жертву российской агрессии, но народ, который так же как поляки столетиями не прекращал бороться сперва с царской, потом — с советской, теперь с так называемой демократической Россией за свою независимость. В Варшаве (в доме «Культуры и науки» — для поляков — уродливом символе русской оккупации) и в центре Кракова — на соборной площади были открыты чеченские представительства. Отец Глеб Якунин и польский митрополит отслужили экуменическую молитву за мир в Чечне. Практически все сменившиеся польские правительства — от Леха Валенсы, с которым я опять встретился (теперь он уже был в отставке) до Яна Ольшевского, охотно ставшего членом Трибунала, и Тадеуша Мазовецкого, готовы были по мере своих очень небольших возможностей (Польша сама находилась в критическом положении) способствовать не только мирному урегулированию положения в Чечне, но и поддерживать правительство Масхадова, делая менее вероятной новую войну.

Пару раз не только в Польше, но и в Париже и в Страсбурге я был с министром иностранных дел Чечни Русланом Чимаевым. Этот умный, интеллигентный, абсолютно порядочный и очень красивый человек (потом и его убили) был живой иллюстрацией трагедии внутреннего раздвоения, душевного разлома всех лучших известных мне чеченцев. Дело было в том, что в хрущевском законе о реабилитации, о возвращении на родину высланных при Сталине народов, был малоизвестный пункт о том, что молодым людям из этих народов предоставляются льготы для получения не только законченного среднего, но и высшего образования, так как до этого им просто не давали закончить что-либо выше семилетней школы. В результате у русских немцев, на которых хрущевский закон не распространялся уровень образования к восьмидесятым годам был много ниже чем у чукчей. Но большинство из возвращенных на свою родину народов (колмыки, балкарцы, ногайцы и др.) к этой возможности отнеслись почти без всякого интереса. Но не чеченцы, у которых тяга к образованию, вероятно, была просто генетической. Десятки тысяч чеченских юношей и даже девушек разъехались в русские города — не только в Москву, но и в Саратов, Владимир, Новосибирск и многие другие, чтобы пользуясь предоставленной им льготой получить высшее, иногда — военное, образование. Большинство из них в семнадцать лет уехав из горных аулов так и оставались в России, став по всем своим привычкам и даже языку бесспорно русскими людьми (Джохар Дудаев, переезжавший всю жизнь из одного русского военного городка в другой, женатый на русской даже говорил по чеченски сперва очень плохо). Не только русская культура, но и воспринятая через нее, в русском понимании, культура европейская становилось для десятков тысяч наиболее образованных чеченцев родной и естественной. Они действительно становились русскими людьми, но только до той поры когда начались бомбардировки их деревень, их городов, начали гибнуть и отцы, деды и братья. И тогда эти разорванные между русской культурой и чеченским происхождением люди начали возвращаться к своим семьям, которых иногда почти не видели многие десятилетия.

Таким ленинградским инженером, перед тем окончившим Технологический институт и был Руслан Чимаев. Такой же была и Либхан Базаева — председатель Комитета чеченских женщин, хотя и внутренне разорванная в меньшей степени, так как жила в Чечне и преподавала в Грозненском университете, но со всеми самыми лучшими и характерными чертами именно русской интеллигенции.

Руслан, будучи человеком абсолютно достойным и здравомыслящим, но привязанный в своих поездках к Нухаеву, не только потому, что тот был вице-премьером в правительстве Масхадова, но главным образом из-за того, что Нухаев и оплачивал все поездки в тех случаях, когда они изредка одновременно оказывались в Париже, Страсбурге или Варшаве, не объясняя мне сути дела, старался, чтобы я их вице-премьера по возможности даже не видел. Но и без того все было понятно: Нухаев был профессиональным уголовником, объявленным в розыск в России, потом его обвиняли в организации убийства Пола Хлебникова вполне откровенно о нем написавшего, и ставшим из-за серьезной ошибки, если не преступления, Джохара Дудаева на какое-о время при Масхадове казначеем Чечни.

При всем том, что я написал о русской культуре получивших образование в России чеченцев, это была характерно кавказская, горская ошибка, основанная на народной поэтизации (как и Робин Гуд у англичан) подвигов и рыцарства вольных разбойников. Именно они казались людям, ничего не понимавшим в советском уголовном мире, носителями национального духа и подлинного патриотизма. Такую ошибку сперва сделал гораздо более циничный, но всего этого не понимавший Звиад Гамсахурдия способствуя под лозунгом «Грузия — для грузин» созданию из освобожденных из тюрем уголовников отрядов «Мхедриони», которые в Абхазии воевали довольно плохо, но зато разграбили и сожгли половину Грузии.

Дудаеву казалось, что патриотически настроенные уголовники из числа чеченцев, промышляющие в России, будут, отчисляя часть своих доходов, серьезной опорой молодой чеченской государственности. На первых порах Дудаеву казалось, что это взаимовыгодное сотрудничество: в Грозный шли немалые дополнительные средства, а чеченские группировки, имея опору в Грозном, в Москве и других русских городах (до тех пор пока русский уголовный мир практически не слился с МВД и КГБ) успешно теснили местных авторитетов: захватывали контроль над автомобильными рынками, существенной частью антикварной торговли, а главное — первыми выйдя в требующий уже не только тюремного образования — банковский бизнес (пресловутые чеченские «авизо» и просто контроль над банками). При Нухаеве вертелся явно связанный с КГБ, якобы принявший ислам Мансур Яхимчик, появились саудовские принцы (ведь восстановилась торговля нефтью) и еще более откровенные провокаторы. Когда я их встречал мне было до смерти жаль и Руслана Чимаева и Липхан Базаеву, да и всех тех ни к КГБ, ни к уголовщине не причастных чеченцев, которым уже пришлось и еще придется расплачиваться за войны «устроенные мафией». Было очевидно, что несчастная Чечня уже стала разменной монетой в политических и уголовных играх вообще, а в Кремлевских — в особенности. Но даже Трибунал, который хоть как-то мог заставить Ельцина и его присных вести себя приличнее, считаться, если не с Россией, которая уже ничего не могла сказать, то хотя бы с окружающим ее миром, провести мы не могли. Но все же создали впервые в русской истории попытку прецедента осуждения власть имущих (при их власти) за принятие преступных решений.

поделиться

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.