13. Шестая, седьмая, восьмая и последняя, девятая конференции «КГБ: вчера, сегодня, завтра»

Между тем, даже после убийства Тимоши и бегства во Францию жены и дочери я не прекратил проведение конференций «КГБ: вчера, сегодня, завтра». На меня самого никаких покушений больше не было, хотя я, естественно, постоянно их ожидал. Просто фонд «Гласность» был уже окончательно вычеркнут из информационного поля. Ни о конференциях, ни о Трибунале по Чечне, ни о тяжелой работе фонда по поддержке неправительственных организаций, многочисленных кавказских наших и международных проектах никто в российских СМИ никогда даже не упоминал. Меня самого тоже никто больше никогда не бранил, ну и уж тем более не хвалил — меня просто не было. Это были девяностые годы якобы совершенно свободной от цензуры российской прессы, радио и телевидения. Впрочем «Московский комсомолец» мельком упомянул что я уже умер, не упуская возможности снимать мои интервью даже из американского своего издания.

Шестую конференцию о КГБ мы правда провели только почти через год — в декабре 1995 года в Доме архитектора. Была она, по-прежнему, многолюдной и очень представительной, но теперь уже совсем по иному, чем раньше — не было докладчиков из ФСБ (только генерал Каболадзе из Внешней разведки согласился не выступить, но ответить на вопросы из зала), не было никаких представителей российской власти (все отказались), не было даже выступавших от крупнейших московских правозащитных организаций (только от «Мемориала» полунезаконно выступил Булгаков, вскоре перешедший на работу в «Гласность»). Уцелевшие от разгрома московские организации не хотели делиться опытом как им это удалось, да еще и получить казенные помещения от властей. А, главное, хотели держаться подальше от таких опасных тем, которыми и сами никогда не интересовались.

Зато были одиночные делегаты и группы из почти всех регионов России — север и юг, запад и восток, и изо всех областей рассказывали представители самых разных общественных организаций практически об одном и том же — разгроме демократического движения по всей стране. Руководитель когда-то мощной курской организации «Дем. Россия» рассказывал, как до 1991 года их десятитысячное объединение и собственная газета «Солидарность» подвергались постоянным грабежам, конфискациями, провокациями КГБ. Но после 1991 года с отменой Ельциным решения Совета Конституционного надзора о незаконности действий на основе необнародованных инструкций, начались аресты, все новые и новые уголовные дела. Уничтожив «Дем. Россию» в Москве в 1993 году, ее теперь добивали по всей стране. Народно-трудовой союз попытавшийся провести всероссийский съезд в Симбирске успешно добивали там. В. Потешный рассказывал о разгроме свободных профсоюзов — в особенности такого мощного, как шахтерский. Галина Дундина из Архангельска о теперь уже ставших привычными уголовных делах — как судят правозащитницу Гридасову, которая избила восемь милиционеров. Да еще доклад отца Георгия Эдельштейна о высших иерархах Московской патриархии, вплоть до патриарха Алексея — сотрудниках, агентах и осведомителях КГБ. О провокациях и операциях ГБ в российском Пэн-клубе говорил его председатель. О деле Казанцева, фирма которого сперва по поручению Барсукова (директора ФСБ) и Коржакова (директор службы охраны президента) занималась закупкой подслушивающего оборудования для установки в Кремле и Белом доме, но потом заказчики решили, что сами могут на этом заработать и нашли других поставщиков. Но когда обиженный Казанцев, с которого потребовали вернуть уже частью потраченный аванс, все выяснил и дал интервью о том, что найденные Барсуковым и Коржаковым фирмы-поставщики прямо аффилированы с ЦРУ, то есть прослушивать Кремль будет американская разведка, он тут же оказался в Лефортово. А если к этому прибавить доклад майора Лыкова (потом он был зверски убит своими же коллегами) о том, как он пытается бороться с коррупцией в Саратове, то картина получалась довольно однообразной, но представительной. Я в своем выступлении говорил о том, что как возвращение коммунистов, так и сохранение нынешнего режима — одинаково безрадостные для России и всех нас перспективы.

К тому же я забыл упомянуть о том, что на конференции были докладчики из большинства республик бывшего Советского Союза. Если в России 15% вновь назначенных Ельциным представителей президента в областях были штатными сотрудниками спецслужб, то во вновь появившихся государствах многое происходило не совсем так, хотя активность спецслужб была высока повсюду. В Белоруссии, как и в России, свободные профсоюзы были уничтожены, даже формально запрещены, указ Лукашенко был признан недействительным Конституционным судом, на что тот ответил:

— Я не буду выполнять решения Конституционного суда (как Ельцин в 1993 году, разгромил Верховный совет, тоже вопреки в том числе, и решению Конституционного суда России).

Петр Коломиец рассказывал об арестах в Казахстане русских казаков, Генрих Алтунян с несколько большим оптимизмом говорил о положении на Украине. Были доклады из Армении, Грузии. Азербайджанец Фазиль Ирзабеков (организация «Гражданское единство») с беспокойством говорил о продолжающейся в том числе и в России активной пропаганде (радио «Маяк», телеканал «2х2») японской террористической организации «Аум Сенрике» (и это после разрешения секретарем Совета безопасности России Лобовым членам этой организации тренироваться на российских полигонах и продажи им бронетранспортеров).

Без преувеличения можно сказать, что это была серьезная и важная конференция, но она, конечно, не могла заменить полноценной общественной жизни в стране. К сожалению, ее материалы мы не смогли сразу же издать, а отредактированный и подготовленный к печати Леной Ознобкиной экземпляр, уже даже смакетированный, был украден из офиса «Гласности» при его последнем разгроме. Уцелели лишь расшифровки стенограмм, которыми я и пользуюсь. Может быть когда-то их опять удастся подготовить к печати.

Через год, в декабре 1997 года мы смогли провести седьмую конференцию «КГБ: вчера, сегодня, завтра».

С таким отчаянием, как в докладе на седьмой конференции я говорил только в день убийства Тимоши (еще не зная об этом, конечно) на антифашистском Круглом столе. Там я говорил об уничтожении демократического движения в России, здесь — об окончательном захвате власти в стране небывалой в мире по совершенным преступлениям и мощи уголовной с первого дня своего создания фантастической бандитской группировкой — Комитетом государственной безопасности — ЧК, ГПУ, ОГПУ, НКВД, ФСБ. Я перечислил лишь малую часть совершенных ими, теперь захватившими все звенья власти в России, преступлений и впервые в жизни с отчаянием сказал, что не знаю, что же можно сделать.

Но выступавший после меня академик Яблоков сказал:

— Я с ужасом слушал выступление Сергея Ивановича.

И дальше говорил о том, что у них (впрочем, он не сказал «у них») удалось отбить — с помощью мощного европейского вмешательства — капитана Никитина и, может быть, еще кого-то удастся спасти. Впрочем, доклады Сергея Ковалева о принимаемых Думой законах, и Александра Яковлева, которому осталось только публиковать документы из советской истории не были столь оптимистичны. Александр Николаевич говорил о том, что вновь делается все, чтобы скрыть правду о преступлениях совершенных ЧК и советским руководством, скрыть или уничтожить еще существующие документы. О том же говорил и историк Никита Петров из «Мемориала», а потом еще несколько сотрудников региональных его отделений, которые, как и в Москве, серьезно занимались историей советских репрессий, уничтожением народов России. Это был единственный случай широкомасштабного сотрудничества «Гласности» с «Мемориалом» (бывало, впрочем изредка и единство в отношении к войнам в Чечне) и при всей бесспорной значительности их работы, их трусливо-предательское отношение к демократическому движению в России, да еще именно в то время, когда еще была надежда хоть какие-то демократические институты и завоевания сохранить, для меня оставалось основным в отношении к этой так замечательно уцелевшей и процветающей (на фоне убийства десятков тысяч людей) правозащитной организации.

Кроме борьбы русских экологов за выживание и попыток хоть что-то обнародовать из советской истории, важной темой конференции стала тема о наркотиках и спецслужбах. Несколько академичный, но поразительный в своей полноте доклад о том, какие наркотические вещества применяются спецслужбами прочел полковник Лекарев. Его рассказ о наркотических веществах, изменяющих сознание, взгляды человека, делающих его легко внушаемым, напомнили мне два случая в политической жизни девяностого года, когда один из наиболее антикоммунистически настроенных депутатов Верховного Совета, тяжеловес чемпион мира Юрий Власов после нападения на него и каких-то уколов вдруг совершенно переменил свои взгляды и стал советским державником. Подобная метаморфоза произошла и со всем нам хорошо известным и любимым диссидентом Степаном Хмарой. После ареста на несколько месяцев в Киеве он вдруг стал отчаянным антисемитом, порвал с демократическим движением «Рух», одним из основателей которого он являлся и примкнул к полуфашистским националистическим организациям на Украине. Распыление отравляющих веществ в форме аэрозолей мной было описано в выступлении на пятой конференции в воспоминании о соседе по камере в Чистопольской тюрьме Володе Балахонове, который после месячного пребывания в отдельной палате института им. Сербского, внезапно начинал жаловаться на головные боли и кричал: «Газы, газы», показывая на угол камеры, из которого они якобы исходили.

Из доклада журналиста Максима Гликина стало ясно, почему Татьяна Георгиевна Кузнецова не смогла спасти своего подзащитного, двадцатилетнего мальчишку, который убил людей, четырежды — раз за разом, при том, что он делал все, чтобы вылечиться от наркомании — вновь сажали его на иглу. Выяснилось, что подразделение МВД по борьбе с наркотиками сперва выходя на мелких, потом все более крупных наркоторговцев, вышло и на их центрального наркобарона. Все оказались сотрудниками ФСБ. Искалеченному мальчишке, которого защищала Кузнецова, мстили — дали двадцать лет, за то, что он убил их сотрудников — средней руки наркодилеров. И всем объяснили на будущее — наркоторговцев трогать нельзя.

В 2000 году конференции «КГБ: вчера, сегодня, завтра» оставались актуальны, как и издание нами бюллетени «Государственная безопасность и демократия».

КГБ, как мы и предсказывали десять лет назад, и практически в одиночку пытались этому сопротивляться открыто пришел к власти в России. Оставалось только понять, как происходил захват власти в стране советскими спецслужбами и к чему это в результате приводит. В конце ноября двухтысячного года мы с невероятным трудом провели новую конференцию. Проводить ее пришлось в микроскопическом зальчике музея Сахарова — Самодуров, понимая реакцию Елены Георгиевны, не посмел мне отказать, хотя ему явно этого очень хотелось и воспользовавшись правом хозяина что-то совершенно неприличное лгал перед ее началом.

Впрочем за год до этого как раз музей Сахарова оказался тем единственным в Москве местом, где я проводил пресс-конференцию Марины Салье и Владимира Иванидзе о финансовых аферах Путина в Петербурге. В результате одной из них редкоземельный элемент скандий был получен по специальному именному распоряжению Гайдара, якобы для поддержки голодающего населения Петербурга (это недавно обнаружил Андрей Илларионов, Владимир Путин — был очень мелким для Гайдара чиновником и совершенно неясно откуда вице-премьер вообще знал его фамилию). Зато скандий этим человеком, сделавшим столь блестящую карьеру, продавался им при международной цене 12-13 тысяч долларов по сорок пять дойчемарок, да и на эти деньги продукты питания в Санкт-Петербург не поступили. Марина Евгеньевна еще наивно надеялась, что обнародование этих документов может помешать избранию Путина. Но никто не соглашался проводить ее пресс-конференцию, да и журналисты (свободной России), если и пришли на нее, то никто ничего не опубликовал. Подготовил статью только Владимир Иванидзе, выступавший на пресс-конференции, материалы которого были еще обширнее, чем у Салье, но и его статья была снята в газете «Ведомости». Владимир был уволен, а пришедшие в газету сотрудники ФСБ, по его словам, поражались — «откуда вы все это взяли, ведь мы все документы уничтожили». Впрочем Марина Салье скопировала свои материалы еще в начале девяностых годов.

В своем вступительном слове на конференции я говорил о том, что нашей задачей является хотя бы выяснение того механизма, с помощью которого происходил захват власти в России. Но «Гласность» не была аналитической структурой и , к сожалению, только двое из выступавших говорили об общегосударственных проблемах — Владимир Иванидзе (Марина Салье к этому времени уже скрылась после пресс-конференции на десять лет в псковской деревне — вероятно, у нее были для этого основания) и Станислав Лекарев, в прошлом полковник КГБ — последний, кто еще отваживался выступать на наших конференциях. Но оба они говорили хотя и об общем, но настоящем: Владимир о том, как происходит захват гигантской собственности открыто пришедшими к власти сотрудниками КГБ теперь уже породнившимися с крупнейшими бандитскими группировками (Тамбовской, Ореховской и другими), Лекарев со знанием дела — о генетическом и структурном сходстве и приемах работы спецслужб и мафии. Была правда, еще пара докладов бывших сотрудников КГБ — полковника Преображенского и присланный из США генерала Калугина, но они, пожалуй, не были ни аналитическими, ни актуальными, да еще исторический доклад об Андропове Игоря Минутко.

Все остальные сорок с лишним выступлений были по сути дела об одном и том же: как по всем регионам России (Москва и Самара, Смоленск и Саратов, Дальний Восток и Новочеркасск) фабрикуются повсеместно уголовные дела против ученых, нагнетая шпиономанию и страх в академической среде, подвергаются разгрому буквально все виды общественных организаций — профсоюзные, религиозные, еще уцелевшие филиалы партий и главное — правозащитные и экологические, на Кубани вслед за Грицанем люди неудобные КГБ погибали странно и скоропостижно. Выступали адвокаты, пытавшиеся защитить арестованных в российских судах, в Страсбурге, в Комитете ООН. Как мы знаем, все это происходило без большого успеха. Нередко страдали сами адвокаты — в машине Карины Москаленко в Страсбурге оказалась ртуть и она едва не погибла, Сергей Бровченко сам попал в лагерь и все было в этом же роде.

КГБ официально пришел к власти в России и устанавливал «новый порядок».

В 2002 году я уже отчетливо понимал, что с «Гласностью» пора кончать. Подробнее я об этом напишу чуть ниже. Но на прощанье мне хотелось провести последнюю конференцию «КГБ: вчера, сегодня, завтра» только с одной темой — спецслужбы России — результат их управления страной. Путин уже был почти три года у власти — все было совершенно очевидно (хотя я это деликатно назвал «успехи и поражения»), пора было за них подводить итоги. Сперва, правда, мы провели еще один — уже пятнадцатый юридический круглый стол. Посвящен он был тексту нового «Уголовно-процессуального кодекса» и «проблемам следствия в России — опасность следствия, подчиненного спецслужбам». Хотя, как всегда, к нам собрались не просто лучшие, но и, на первый взгляд, очень влиятельные юристы: Валентин Ковалев — в недавнем прошлом министр юстиции России, Петр Кондратов — судья Конституционного суда, Сергей Пашин — автор правовой реформы в России, Сергей Попов — депутат Государственной Думы, генерал МВД Сергей Вицин, Юрий Антонян — заместитель директора ВНИИ МВД и другие замечательные юристы — всех не перечислишь, но я во вступительном слове говорил о принципиальном отличии этого круглого стола фонда «Гласность» от большинства предыдущих. Будучи лишь в малой теперь степени структурой информационной, и уж, конечно, не профессионально юридической, но бесспорно общественно-политической, фонд «Гласность», проводя «круглые столы» по правовым вопросам всегда стремился оказать существенное влияние на российское законодательство и правоприменительную практику, сделать первое более демократическим и цивилизованным, а действия из него вытекающие — максимально безвредными для населения. И в начале девяностых годов нам это отчасти удавалось. Выработанные на «круглых столах» замечания к принимаемым законам нередко учитывались Верховным Советом РФ и первой Государственной Думой.

Сегодня, несмотря на всю привычную представительность очередного «круглого стола» было очевидно, что мы (если не обманывать себя) можем лишь констатировать, что новый Уголовно-процессуальный кодекс (о чем сделал доклад замечательный юрист, в прошлом — один из руководителей Генеральной прокуратуры Юрий Костанов) во многих отношениях жестче, чем был его советский аналог, а следствие (о нем говорил Валентин Ковалев) все в большей степени подчинено спецслужбам, причем и количество спецслужб, имеющих «собственные» следственные управления неуклонно возрастает. То есть каждая спецслужба в зависимости от собственных (часто — личных) интересов может вести следствие, как ей захочется. Было, очевидно, что теперь повлиять на управляемых из Кремля законодателей уже никто не может. В этом понимании «круглый стол» тоже предварял девятую конференцию «КГБ: вчера, сегодня, завтра».

Впрочем, к нашей конференции готовились не только мы, но и ФСБ. Еще за год до этого, после того, как меня не удалось очередной раз уговорить найти в правительстве Путина «истинное понимание» (на конференции о Международном уголовном суде) и не удалось купить проектом о возвращении владельцам конфискованных картин из музеев, по-видимому, было решено по привычной им уголовной методе «не хочешь по хорошему, попробуем по плохому» и на наш офис открыто, среди белого дня был произведен налет.

Сперва десяток омоновцев в масках, с помповыми ружьями в руках пытались выломать входную (но железную) дверь в квартиру. Потом их кто-то надоумил и они выломали кухонную дверь, которая тоже была дубовой, но они очень старались.

Ворвались в офис, положили всех на пол (в том числе случайно пришедшего к маме одиннадцатилетнего сына нашего бухгалтера), к этому времени подъехали и журналисты и ворвавшийся бойцы никак не могли объяснить, почему они здесь оказались и чего хотят. Даже документы никакие (хотя бы для виду) не забрали, даже не придумали, кого они здесь ищут. Так и убрались, оставив выломанной дверь, а мне полгода милиция и прокуратура отвечали, что не могут установить, кто и зачем к нам вломился.

Дней за пять или шесть до конференции мы обнаружили, что в железной двери возле замка появились две просверленные дырки. Решили, что нужно дежурить в офисе и по ночам. Это, конечно, тоже было ФСБ замечено и учтено. Но восемнадцатого ноября вызвавшийся дежурить наш компьюторщик Всеволод Шидловский на дежурство опоздал, пришел только в одиннадцать часов вечера и, как выяснилось, опоздал «совершить преступление». Когда он пришел, у подъезда уже стояли четыре милицейские машины, дверь в офис еще не была выломана и Всеволод ее открыл сам. В некоторой растерянности милиционеры объяснили, что их якобы час назад вызвали соседи, возмущенные тем, что из наших окон бросали петарды и нарушали общественный порядок. Эти уверенные в себе свидетели стояли тут же. Но было очевидно, что в офисе никого нет, а хулиган Шидловский к месту своего преступления попросту опоздал. Думаю, что это была неудавшаяся попытка арестовать его, а потом меня шантажировать (проведете конференцию — дадим вашему сотруднику года три за хулиганство, откажетесь — выпустим).

Но возникало одновременно и множество других проблем в последние недели перед конференцией. Секретарь фонда внезапно исчезла, прихватив с собой все записи о входящих и исходящих телефонных звонках. Сменивший ее секретарь явно провоцировал скандалы в офисе и предлагал сотрудникам наркотики. На должность юриста фонда пытался устроиться майор контрразведки даже не уволившийся с предыдущего места службы. За это же время исчез ряд документов из архива фонда, в первую очередь связанных с жалобами на спецслужбы. И уж, конечно, происходила «работа» с намеченными нами выступающими на конференции. Но это было подведение итогов не только «Гласности», но и России и конференция, хотя, конечно, и была ослаблена усилиями КГБ, но все-таки оказалась блестящей по своему составу и по прозвучавшим на ней докладам.

Только Калманович, как и полагается советскому шпиону и сотруднику ГРУ прямо меня обманул и уже в день конференции объявил, что не придет. Александр Яковлев попал в больницу с воспалением легких, а его доклад, который он хотел передать хотя бы для сборника, таинственно исчез из его компьютера. Сатаров, в прошлом помощник Ельцина, обсуждавший план конференции со мной, почему-то в присутствии двух других помощников президента: Краснова и Батурина очень настороженно отнесся ко многим моим соображениям, но прислал для выступления своего помощника В.Л. Римского с очень дельным докладом о коррупции. Гозман мне сразу же откровенно сказал, что «он человек Чубайса» и поэтому выступать не может, под каким-то предлогом отказались и такие разные люди, как экономист Владимир Мау и публицист Виктор Шендерович. Андрея Бабицкого для рассказа о Чечне КГБ просто не впустил в Москву (он работал на радио «Свобода» в Праге), Алексей Симонов так опоздал на конференцию, что сорвал круглый стол о свободе печати и Валентину Оскоцкому (второму содокладчику) пришлось выступать буквально с тезисами на пленарном заседании. Еще и Ковалева не было в Москве и вместо него выступал Лев Левинсон, что, прямо скажем, было не хуже. И все же я был очень доволен конференцией, которая, конечно, не в общественно-политическом (людей в большом зале «Геликон-оперы» впервые было немного — и это тоже была работа КГБ) своем значении и даже не в общественном сознании (почти никто тогда не хотел понимать то, что было сказано), но в своем содержательном уровне была одной из лучших и самых значительных из всего, что сделал фонд «Гласность».

Я, в своем вступительном слове, еще не имея материалов Ольги Крыштановской (она выступала на конференции, но и сама к тому времени не собрала этих материалов) о том, что 35% кабинета Гайдара состояло из сотрудников КГБ и ГРУ, еще не зная последующих открытий Андрея Илларионова о том, что Гайдар был сам, практически, агентом КГБ в демократическом движении России, говорил об остальных 60% его правительства и аппарата, как о «доверенных лицах» КГБ и этот термин впервые прозвучал с полным обоснованием именно в этом контексте. Главное же, говорил о так называемом «августовском путче» 1991 года, как о бесспорной победе Крючкова, победе неизбежной по той подготовке, которая была проведена, по той структуре советского общества, которая реально существовала, при любом раскладе сил в эти августовские дни. Этого никто не хотел признавать.

Потом была очень серьезная историческая часть; где основными были доклады петербургского историка Феликса Лурье о провокации, как основе дореволюционного политического сыска, Рудольфа Пихои о планах Берии по захвату власти и более осторожный, но содержательный доклад Георгия Арбатова о планах Андропова.

Параллельно шел круглый стол о судебной реформе, где ее создатель и руководитель Сергей Пашин, генерал Вицин, судья Миронов и другие говорили о ее гибели. Кроме того был целый ряд докладов из Чехии Павела Зачека, сенатора Збигнева Ромашевского из Польши (чем я воспользовался, чтобы рассказать впервые о Собчаке в Мадриде, поскольку Збигнев был свидетелем этого), Ригварса Янсонса из Латвии и много других: Евгения Кима (того единственного депутата Верховного Совета, который признался, что был завербован КГБ), Виктора Тополянского, Шмидта, Вдовина, полковников Макарева и Никулина и других.

Но главное для меня было не в этом. Из упоминавшегося уже доклада Римского о коррупции становилось ясно, что стала она глобальной и поразила сверху донизу весь правящий аппарат России. Из чудовищного доклада Ани Политковской, вырисовывалась буквально фантастическая картина торговли русских офицеров трупами убитых, инициирование нападений на собственные штабы, для чего из лагерей привозились уже арестованные чеченцы, тут же расстреливались и трупы их как нападавших раскладывались на месте сражения.

Не менее впечатляющими были блестящий доклад академика Богомолова (которого я держал в запасе) об экономическом положении России и катастрофа русской хозяйственной жизни. На таком же уровне — Андрея Пионтковского о ее внешней политике, поставившей впервые в русской истории Россию в положение изоляции от всего окружающего мира.

Нагнетание шпиономании (об этом и говорил Юлий Шмидт), крах российской судебной системы — были уже очевидны многим, кто с этим соприкасался или интересовался тем, что происходит в стране.

Из одних докладов была очевидна фантастическая в своей беспримерности деградация российской армии, спецслужб, всего правящего аппарата, в дополнении с другими: об экономике и внешней политике.

Становился ясным общий итог конференции — крах планов Андропова-Крючкова-Путина, очевидная полная неспособность российских спецслужб к управлению страной. Думаю, что Андропов и Крючков (а, может быть, и Путин в начале — кто его знает) искренне полагали, что Россия управляемая офицерами КГБ станет более мобильной, четко организованной, более могущественной (вероятно, даже вновь объединит Советский Союз, а может быть и Варшавский договор — ведь в других республиках свои же коллеги). Но ни к чему кроме катастрофы для России и чудовищного обогащения генералов КГБ (в погонах и без) это не привело. Со стороны и даже в предвидении этот итог мог быть очевиден с самого начала, но неспособность российского общества понять что же происходит в России, изо всех сил сопротивляться этому, заставила всех убедиться в этом на деле, на собственном невеселом опыте.

Я, как уже рассказывал, с 1990 года постоянно говорил о том, что КГБ идет к власти в России. И к нам не было обычных гэбэшных подходов, нас не удавалось ни купить, ни запугать, а потому с «Гласностью» постоянно боролись, да и у меня у самого был жесткий тюремный опыт, отсутствие политических и финансовых амбиций, поэтому для нас стало раньше чем для других, очевидно, что происходит в Советском Союзе, в России. Никто (кроме спецслужб, конечно) не относился к нашему пониманию серьезно, воспринимали его как блажь, выдумку — «где, какие спецслужбы, нет уже никакого КГБ», говорило множество людей просто внутренне боявшихся дать себе отчет в том, что происходит в России. Году в девяносто шестом даже колумнист «Internatinal Gerald Tribune» почему-то захотел написать обо мне, приехал в Москву, действительно на первой полосе была его вполне дружелюбная, если не хвалебная статья, но кончалась она абзацем примерно таким — «все хорошо у Григорьянца, но есть один пунктик помешательства — он всюду видит КГБ».

К двухтысячевторому году многие, наконец, увидели КГБ. Но теперь уже надо было подвести итоги: на что же способны доблестные чекисты, захватив власть. Оказалось, что только развратить и ограбить всю страну и набить собственные карманы. Это и был итог девятой конференции «КГБ: вчера, сегодня, завтра».

Не обошлось, конечно, и без крупной провокации. Перед конференцией я долго говорил с Виктором Лошаком — тогда редактором «Московских новостей», где был опубликован месяца за два до конференции один из самых страшных документов русской истории — уже упоминавшийся мной, когда я писал об убийстве Тимоши, план (осуществленный и с многочисленными примерами в статье Королькова) по созданию во всех регионах России террористических групп из сотрудников КГБ, ГРУ и МВД для убийств «нежелательных лиц». Куда до этого единственная, но почему-то вошедшая во все учебники, опричнина Ивана Грозного. Юрий Костанов на конференции оценивал этот небывалый даже в русской истории государственный бандитизм с «правовой» (хотя о каком праве тут могла быть речь) точки зрения. Храбрый (и, видимо, пострадавший из-за этой публикации) Виктор Лошак обещал прислать на конференцию своего корреспондента. Я его не знал и не до него мне было, но уже в ближайшем номере «Московских новостей» целый разворот — вторая и третья полоса — был посвящен нашей конференции.

Но публикация была вполне обыкновенно советской хотя чтобы было все ясно надо рассказать об еще одном докладе на конференции. Недели за две до нее меня встретила довольно известная журналистка Лидия Графова — раньше она была одной из либеральных авторов двусмысленно-либеральной, основанной «для расширения влияния Комитета государственной безопасности на советскую интеллигенцию» «Литературной газеты». В последние годы она создала организацию помощи беженцам, но тоже какую-то странную: лет за пять до этого она просила моей помощи или совета в деле получения французской визы, которую ей не давали. В разговоре выяснилось, что она для чего-то поддерживала отношения с главой одной из сектантски-уголовных организаций, который уже был выслан из Франции и разыскивался полицией. Но в России Графова занималась благородным делом, уже знала о готовящейся конференции и стала меня просить разрешить ей выступить — ведь беженцы так бесправны и их преследует КГБ. Я неохотно согласился — это явно было не в теме конференции, но решил — пусть будет еще один второстепенный доклад.

Но когда в конце последнего, второго дня я дал ей слово, на трибуне Графова не стала говорить даже о беженцах, от всего услышанного у нее началась хорошо разыгранная женская истерика (когда вышел через три дня номер газеты стало очевидно, что все было запланировано) и, заламывая руки и воздевая их к небу, минут десять Графова причитала:

— Как нам нужны хорошие спецслужбы.

Именно (и только) выступлению Графовой и была посвящена вся громадная (две страницы) статья в «Московских новостях» под названием «В поисках доброго Кащея». И речь шла о том, что правозащитники провели конференцию, желая найти общий язык и пути к сотрудничеству с КГБ. Правда, Виктор Лошак сделал все, чтобы как можно меньше лично меня обидеть — нигде в статье не было написано, что конференцию проводит фонд «Гласность» — только неведомые правозащитники, хотя в центре и была моя фотография с Богомоловым, а весь крайний столбец сверху донизу состоял из совершенно точных и жестких цитат из моего доклада, но нигде я не был упомянут, как организатор конференции, то есть вся эта гнусная и заранее подготовленная (с Графовой, конечно, я предложил ей написать опровержение — она отказалась) статья, как бы совершенно не имела отношения ни ко мне, ни к «Гласности».

Но была на этом газетном развороте и еще одна вещь, вызывавшая у меня просто глубочайшее отвращение. Под «замечательной» статьей о конференции была помещена подборка ответов известных правозащитников: Буковского, Ковалева, Алексеевой, Рогинского и Подрабинека, на вопрос газеты «почему правозащитное движение утратило влияние на власть?». Все ответы были практически одинаковы — конечно, я не знаю насколько точно они были воспроизведены в газете, но выдержки из моего очень жесткого доклада были приведены безукоризненно, да и сами ответы правозащитников вполне соответствовали их позициям. Поэтому я буду комментрировать эти газетные тексты.

Все пятеро с незначительными вариациями повторяли одно и тоже:

— Влияние на власть мы никакого не имели (Ковалев).

— А разве когда-то мы имели влияние на власть в России? (Алексеева).

— Создана бюрократическая система «представителей по правам» (Буковский).

— Никакого влияния на власть правозащитники не утратили, по той простой причине, что никогда его не имели… (Рогинский).

— Правозащитное движение деградирует (Подрабинек).

Я уже писал о том, что не нужно было превращаться из численно незначительной, но очень заметной части российского демократического движения к тому же повторявшего во всех охотно предоставленным им СМИ «это мы победили» в правозащитников. Не надо было принимать самое активное участие в уничтожении демократического движения в России, как Рогинский и Ковалев или пассивной поддержки этого процесса. Не надо было поддерживать разгром российского парламента и принятие авторитарной конституции. Наконец, они могли, если хотят, перечеркивать собственное прошлое, у некоторых не только лагерное и тюремное, но и ту его часть, пока живо было демократическое движение, где Ковалев был одним из самых популярных политиков (самой популярной «ширмой» режима Ельцина) в России (использовал ли он это — другое дело), Буковский едва не стал (и хотел этого) мэром Москвы, Алексеева пробиралась во власть, как могла, но слишком поздно этим занялась. Я сам получил несколько «лестных» предложений (но отказался, считая, что будучи независимым смогу сделать больше), но не благодаря своим «необычайным способностям и таланту», а потому, что тоже был частью еще мощного тогда демократического движения.

Перечеркивать свои судьбы, опиравшиеся на демократическое движение России, они, конечно, имели право, но при этом, как очевидность перечеркивалось и все, совсем немалое, чего смогло добиться демократическое движение в целом в России, пока оно существовало в своем совсем немалом влиянии и на президента и на Верховный Совет. Хотя оно, конечно, никогда не было у власти в России, как любили сперва утверждать эти же диссиденты («мы победили!»). Косвенно перечеркивались судебная реформа, запрет введенный еще в 1990 году Советом Конституционного надзора (и тут же отмененный Ельциным в декабре 1991 года) на использование в государственной практике любых неопубликованных указов и инструкций (парализовавший легальную деятельность КГБ), создание «самиздата» — демократической печати по всей стране и никогда уже не реализованный, но вполне приличный на бумаге «Закон о печати» и многое, многое другое. Это единодушное мнение правозащитников о том, что они никогда ничего не стоили и на что не были способны, оскорбляло меня больше, чем клеветническая статья о конференции фонда «Гласность».

поделиться

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.