11. Конец «Русской мысли»

Записки мои ощутимо движутся к завершению, я уже все больше пишу о первых годах третьего тысячелетия, а между тем за два-три года до конца предыдущего, почти год длилась для меня очень грустное, местами почти отвратительное, и имевшее большое значение для удушения демократических возможностей России уничтожение парижской газеты «Русская мысль». Я не сомневаюсь в том, что оно стало результатом сложной, многоходовой, международной операции КГБ. Но если скажем, операцию по первому разгрому «Гласности» в 1988 году я мог описать с действующими в ней лицами в СССР, США, Норвегии, Дании, будучи в центре всех этих событий, то процесс уничтожения «Русской мысли» я могу наметить лишь приблизительно — в Париж в эти годы лишь приезжал, да и контакты мои с «Русской мыслю» заметно ослабли после конфликта с Аликом Гинзбургом, который я уже вкратце описал. И все же даже не печатавшая меня много лет «Русская мысль» оставалась в Париже почти родным домом, я приходил туда в каждый (нередкий) приезд, подолгу разговаривал с Ириной Алексеевной, Олей Иоффе, иногда оставался там даже обедать. В «Русской мысли» в отличие от «Гласности» не было кухарки — вкусы сотрудников были очень разнообразны и прихотливы и угодить на всех было невозможно, но в русской газете, в отличие от французского обыкновения, всегда с тобой кто-нибудь делился тем, что принес из дому.

Но сперва несколько слов о том, чем была «Русская мысль» для России. В послевоенные годы это была под редакцией княгини Зинаиды Шаховской единственная крупная европейская газета русской эмиграции, по преимуществу первой ее волны, хотя, скажем, Алексей Александрович Сионский — активный сотрудник Народно-трудового союза и послевоенный невозвращенец, тоже работал в «Русской мысли» — я с ним переписывался, получал от него (то, что могло пройти в Советский Союз) и посылал ему книги (например, словарь Ожегова) до своего ареста в семьдесят пятом году. Но это было скорее исключение, чем правило.

Газета начала радикально меняться, когда Шаховскую сменила Ирина Алексеевна Иловайская-Альберти, тоже из семьи первой русской эмиграции (Иловайский до революции издавал газету «Россия») перешедшая в униатскую (греко-католическую) церковь, когда выходила замуж, но сразу же бросившаяся помогать Солженицыну, когда он был выслан из Советского Союза. Собственно в этом и были заключенны основные перемены в «Русской мысли». Теперь для газеты уже не новости и проблемы русской эмиграции, а все что происходило в уже чуть-чуть приоткрывшемся Советском Союзе, а главное — его диссидентское, демократическое движение, стало в центре внимания газеты. Ирина Алексеевна нашла в Вашингтоне уже сильно пившего Алика Гинзбурга, перевезла его в Париж, получив для них четверых (с Ариной и двумя детьми) очень приличную государственную, а не частную, что было большой экономией, квартиру на Фобур Сен-Антуан, а здесь еще нужно учесть, что Алик, как и большинство патриотов из первой эмиграции, не стал получать гражданства никакого зарубежного государства, а так и жил почти до самой смерти только с американской «гринкартой», то есть видом на жительство.

Алик бросил тогда пить, стал регулярно посещать «анонимных алкоголиков» и вместе с Ариной был главной опорой информационной части «Русской мысли».

Но не только главным редактором, но сердцем газеты была, конечно, Ирина Алексеевна. Именно она придала «Русской мысли» тот неповторимый облик, аналога которому никогда не было и, вероятно, уже не будет в русской истории.

С одной стороны, это действительно была газета ориентированная на новости из Советского Союза, мгновенно подхватывающая все и всех (конечно, если это не было откровенно просоветским, как у Синявского или столь же откровенно дураковатым, как у Эдика Лимонова), попадавших на Запад из-за ветшавшего, но все еще железного занавеса. Постоянными обозревателями «Русской мысли» были высланный из СССР Александр Некрич и бежавший из Польши Михаил Геллер, сразу же стали сотрудниками Наташа Горбаневская, Оля Иоффе, Валерий Прохоров, вдова Жени Некипелова — Нина Комарова, уже позже Андрей и Ира Кривовы, год — Андрей Шилков (это все уже из «Гласности»), да всех просто не перечесть. Причем на страницах «Русской мысли» находилось место для диссидентского движения, движения сопротивления коммунизму во всех странах советского блока от Китая и Вьетнама до Кубы. Ну и, конечно, как только начал выходить в Москве журнал «Гласность» — он тут же стал постоянной вкладкой в «Русскую мысль».

Но в тоже время это оставалась газета первой русской эмиграции, высокой русской культуры, унесенной на Запад и уже почти чуждой советскому человеку, еще более высокой русской нравственности и нерушимого никаким сергианством русского православия. В «Русской мысли» всегда ощущалась готовность во всем чем можно помочь людям приехавшим, вырвавшимся из Советского Союза, помочь самой России собственно это и было главным вкладом, основным наследием первой русской эмиграции.

И при этом это была подлинно европейская, парижская газета с еженедельными обзорами европейской прессы, написанными самой Ириной Алексеевной не просто со знанием дела, но с тем внутренним европейским пониманием, которое не всегда близко и понятно русскому. Да еще и постоянное присутствие статей Алена Безансона, Жана-Франсуа Ревеля и многих других знаменитых французских мыслителей и гуманистов делали газету первоклассной даже просто с европейской, парижской точки зрения.

В этом поразительном небывалом и неповторимом единстве и были и своеобразие и значение «Русской мысли», которая, как только это стало возможным начала не просто пересылаться по почте и с любыми оказиями, но и появляться в нескольких московских киосках (впрочем, «Гласность» ею издавалась и в микроформате — для пересылки в СССР в почтовых конвертах), и в результате стала очень важной частью демократического движения в России. В какой-то своей особой части не менее важной, чем «Дем. Россия», «Мемориал» и «Гласность» и так же как они, в условиях удушения зарождавшейся демократии, «Русская мысль» подлежала удушению с точки зрения КГБ. Но добраться до газеты находящейся в Париже, к тому же с очень опытным и много повидавшим редактором было совсем непросто.

У российских спецслужб появились для этого реальные возможности, когда в девяносто шестом году американские фонды, осуществлявшие помощь России, были окончательно переключены на поддержку все разворовывавших сотрудников КГБ в правительстве Ельцина, а соответственно пропал всякий интерес к русской эмиграции. Но, конечно, при таком опыте, влиятельности и при хорошо понимавшем к чему идет дело редакторе, для «Русской мысли» это не было катастрофой. Оставался и даже возрос немалый банковский счет, популярность и тираж «Русской мысли» за рубежом и в России (пока совершенно убыточный) неуклонно возрастали, да и значение самой газеты, как и высокая репутация в мире самой Ирины Алексеевны были так велики, что бесспорно, могли открыть все новые и новые возможности для газеты (как под непрекращающимися ударами и разгромами все с новыми и новыми проектами шестнадцать лет выживала «Гласность»). К несчастью, первые тяжелейшие удары обрушились на саму Ирину Алексеевну, которой, не забудем, было уже восемьдесят лет. После тяжелой болезни умер ее сын и хотя это так странно совпадает с трагедиями наших детей в России, но, говорят, было просто невыносимым совпадением, от которого у Ирины Алексеевны едва хватило сил оправиться. Второй почти такой же тяжелый удар и в этом случае я уверен, что он неслучаен (вспоминая, например, разорение газеты «Моргенбладет», когда нужно было разгромить «Гласность» в 1989 году) — последовал одновременно и по Ирине Алексеевне и по газете «Русская мысль». Желая увеличить доходность средств, которые оставались у «Русской мысли» Ирина Алексеевна доверила управление ими своему зятю — Аринголи, достаточно известному в Риме предпринимателю в сфере жилищного строительства. Я сам жил, по-моему, в двух из выстроенных им и ему принадлежавших очень не дешевых многоэтажных пансионатов на Аппиевой дороге. Принадлежа к традиционной римской буржуазной среде (да еще зять князя Альберти) он, конечно, пользовался постоянным и не ограниченным банковским кредитом, особенно необходимым в строительстве, да и в течение двадцати лет бесспорно хорошей репутацией. Однажды приехав ко мне в гостиницу на Via Veneto, он сказал:

— В вашей гостинице снималась «Сладкая жизнь» Филлини. Я и сам бывал в комнате, в которой она снята.

Аринголи не был на моей встрече с премьер-министром Италии, когда он захотел познакомиться и поговорить о положении в СССР, но привез меня во дворец и было очевидно, что не только Ирина Алексеевна, но и ее зять способствовали этой встрече. Но в его пансионатах я встречал и других русских, о которых он мне говорил — и явно был в этом уверен, — что это тоже противники коммунистического режима и идеологии, а мне после пары случайных двух-трех минутных обменов репликами, они показались чем-то средним между второстепенными офицерами КГБ и обычными бандитами. Во всяком случае никаких общих тем для разговоров у нас не нашлось.

Так или иначе, у Аринголи внезапно начались непреодолимые финансовые трудности, он не смог получить кредиты, на которые рассчитывал и которые всегда получал, что было неудивительно при очень большом подспудном влиянии КГБ и коммунистов на финансовую и политическую жизнь Италии и при хорошо известной в Италии бескомпромисной позиции Ирины Алексеевны. И деньги «Русской мысли» данные Аринголи пропали. Но даже это при высокой репутации и больших связях Ирины Алексеевны не могло уничтожить «Русскую мысль», хотя она была уже очень немолода и смертельно измучена. Удалось получить средства от одной из христианских организаций — «Церковь в беде», но за это пришлось делать специальную вкладку в «Русскую мысль». Но остались деньги от европейской подписки, объявлений и розничной продажи в киосках. Появился некий странный спонсор — Клод Милан с офшорной, зарегистрированной на Кипре фирмой «Black Sea». Ирина Алексеевна, по-видимому, сильно сократила свой оклад (заработки в «Русской мысли» никогда не были публичными) и сменила квартиру на много более скромную. Чуть позже — по-видимому, выполнение контрактов требовало времени, — офис «Русской мысли», хотя и остался в том же доме на Фобур Сен-Оноре, но был сменен на меньший по площади. Ушли в прошлое высокие гонорары всех внештатных авторов «Русской мысли» (по преимуществу из России).

Подробностей я не знаю — Алик об этом правду никогда не говорил, да и Арина говорить не хочет, но якобы по требованию Милана очередная зарплата Алика и Арины тоже без предупреждения оказались вдвое ниже (до этого они были, гораздо большими, чем у других сотрудников), чем за месяц до этого. Алику за год до этого была сделана (благодаря хлопотам Ирины Алексеевны — медицинской страховки у него не было) сложная операция, да еще была добыта еще более торжественная государственная квартира, но работал Алик уже совсем мало, опять начал пить и требования Милана о понижении в этом очень трудном положении его высокого оклада были вероятно оправданы. Но Ирина Алексеевна, очевидно, уже не была в состоянии Алику и Арине это сказать. Но Алик и Арина не могли с этим смириться, в конце концов оба оказались уволенными и тут началось то, из-за чего я все это и решил написать (впрочем, и из-за самого значения «Русской мысли» тоже) — отвратительное вранье, вплоть до клеветы в адрес Ирины Алексеевны буквально всех, кто должен был быть ей самой верной поддержкой в этом беспримерно трудном положении.

Начал и затеял эту компанию Алик, но, может быть, она была рассчитана и задумана без него, но с расчетом на его реакцию, совсем другими людьми. Действительно, в этот невыносимо тяжелый год природная осторожность несколько изменила Ирине Алексеевне, а, может быть, внедрение в «Русскую мысль» стало более изощренным. Кроме странного Милана появился некий отец Свиридов. Почему-то решила, что может чуть ли не управлять делами «Русской мысли» директор библиотеки Иностранной литературы Гениева, представителем газеты в Москве стал бесспорный, известный мне по личному опыту провокатор Елисеенко. Хотя бы о нем я пытался предупредить Ирину Алексеевну, она по обыкновению улыбалась, но ей уже явно было не до того.

Обиженный Алик Гинзбург, забыв обо всем, чем был обязан Ирине Алексеевне, бросился на нее в атаку. Мало того, что он попытался подать в суд на «Русскую мысль», но встретив меня однажды в Париже, неожиданно стал звать выпить кофе и поговорить. Это было довольно странно — наши отношения и без того не блестящие, недавно опять ухудшились и виноват в этом был я. Желая хоть чем-то помочь жене и дочери, вынужденных бежать в Париж, и не имея никаких денег, я попросил его в Москве, где в это время он очень часто бывал, и как с восторгом говорил «ногой открывал все двери», передать им маленькую коробочку, хотя и с серебряными, но очень старинными украшениями, в надежде, что в случае чего они их смогут продать. И, действительно, не предупредил Алика, что они и впрямь чего-то стоят. А у него почему-то возникли проблемы на таможне, легко разрешившиеся, но он был вполне заслуженно на меня сердит. Я, конечно, никак не хотел его подставлять — просто в это время иногда плохо понимал, что делаю. Со стороны Алика этот и последующий разговор были полнейшим цинизмом и в отношении меня. Я не знал (мне никто тогда этого не говорил), что с Аликом пара сотрудников «Русской мысли» уже не здороваются из-за того, что он дополнил такой гнусностью в отношении тех, кто в это не верил, что не простили этого ему до сих пор.

Так или иначе за кофе Алик начал мне все объяснять, а он был такой маленький, худенький, совсем седой и нас уже так мало осталось — мне очень хотелось во всем его поддержать, я почти забыл, что много лет из-за него не печатаюсь в «Русской мысли». Но то, что услышал, мне никак не казалось правильным. Начал он с того, что Милан со своей кипрской фирмой наверняка из КГБ или мафии. Это было возможно, хотя никаких доказательств не было. Потом перешел к христианской вкладке Сверидова, христианским передачам, которые вела по московскому радио Ирина Алексеевна, действительно, становившаяся после семейных трагедий и на пороге девятого десятка может быть еще более религиозной. Из этого Алик тут же сделал вывод, что зависимость Ирины Алексеевны от Московской патриархии все возрастает, а патриархия — это КГБ и Ирина Алексеевна превратила «Русскую мысль» в орган КГБ и только поэтому Алик и Арина, которым этому сопротивлялись были уволены. Но я знал, что для увольнения Алика и Арины были совсем другие причины, вполне финансовые и рабочие, что христианская вкладка тоже, в основном, вынужденный шаг, что «Русская мысль», конечно, из-за растущих проблем становилась хуже, но никак не органом КГБ. И, конечно, отказался подписать письмо Алика об этом, кажется, в службы безопасности Франции.

Через пару дней нам с Томой позвонила Фатима Салказанова, незадолго до этого уволенная с радио «Свобода», поскольку парижское ее бюро закрывалось, недолго проработавшая в «Русской мысли», а теперь ушедшая оттуда из солидарности с Аликом и Ариной, а может быть из-за понизившейся зарплаты, и пригласила нас в гости. Я очень любил бывать в ее гостеприимном доме, мы охотно с Томой приехали, но приглашение было неслучайным, у Фатимы в гостях был и Алик и они вдвоем пытались меня убедить подписать это письмо. Совсем глупым было уже то, что Фатима мне вручила копию своего собственного, очень резкого и несправедливого письма Ирине Алексеевне (оно у меня сохранилось), где несмотря на то, что они с Аликом были союзниками, утверждалось (опять таки, как обвинение) нечто прямо противоположное тому, что писал Алик. Тот писал, что Ирина Алексеевна является рупором Московской патриархии и следовательно КГБ, а Фатима, как православная осетинка была возмущена тем, что униатка Ирина Алексеевна с помощью Свиридова делает все, чтобы подорвать авторитет Московской патриархии и святейшего патриарха. Я попытался коротко сказать, что все это очень несправедливо, напомнить, что не знаю ни одного человека, которому не помогла бы добрейшая Ирина Алексеевна и не подписав ничего мы с Томой уехали. Но Алик отправил свое вполне клеветническое заявление в службы безопасности Франции, откуда оно было возвращено Ирине Алексеевне. Она не стала печатать его в газете, как сделала много раньше с подобным же клеветническим письмом Синявского, Любарского и Эткинда в американские службы безопасности (в надежде перевести на себя американское финансирование «Русской мысли»). Но на собрании редакции прочла заявление Алика. Не знаю были ли там еще чьи-нибудь подписи.

Зато Алик потеряв всякий смысл еще и собрал человек пять на митинг протеста у окон «Русской мысли» (не знаю, на Фобур Сен Оноре или во дворе, действительно под окнами).

А я вернувшись в Москву обнаружил, что и здесь Алик с безумной энергией успел многих диссидентов в Москве убедить в справедливости своего возмущения и обоснованности выводов. Оказалось, что письмо, вполне подобное письму Алика, куда-то собираются отправлять Сергей Ковалев, Лара Богораз и все «Общее действие». Мне Лара тут же предложила его подписать. Я безуспешно пытался убедить и ее и Сергея Адамовича, что положение гораздо сложнее, чем им на расстоянии и по недостоверным рассказам Алика кажется, что Ирина Алексеевна — человек совершенно замечательный и героически сражающийся за «Русскую мысль» — все было бесполезно. Они не только отправили это коллективное оскорбительное письмо Ирине Алексеевне, но Лара еще и опубликовала в «Литературной газете» большую и очень противную статью под названием «Безработный Гинзбург» (номер от 10/XI-92 — тут ее в этой все еще полугэбешной газете опубликовали сразу и, кажется, в первый раз), где называла Ирину Алексеевну синьорой Альберти, которая смела поднять руку на «их диссидентскую газету». Пересказывала многое из письма Алика, утверждала, что диссидентов в «русской мысли» не осталось, забыв Наташу Горбаневскую, Ольгу Иоффе, Ходоровичей и многих других, объясняла, что она дважды отказывалась от подписки на газету (первый раз после того, как Иловайская в интервью газете «Коррера делла Сера» позволила себе публичную якобы клевету в адрес покойного А.Д. Синявского). Ну во-первых, как вел себя Синявский в Париже Ирина Алексеевна знала много лучше жившей в Москве Лары, а свое сотрудничество с КГБ в Москве в сороковые-пятидесятые годы он сам вынужден был описать в автобиографической книге «Спокойной ночи». А во-вторых, диссидентской газета становится, когда ее издают или хотя бы редактируют диссиденты (как «Хронику текущих событий», «Бюллетень «В», «Поиски и размышления», «Гласность»), но не тогда, когда ни один из диссидентов никогда и ничем не помог «Русской мысли» не то что копейкой, но хотя бы в ее распространении в России и только эта ведущая мучительную борьбу за выживание газета всех вокруг себя собирала, печатала, платила высокие гонорары и оклады помогая многочисленным диссидентам и не только тем, кто в ней работал. Лара с возмущением писала, что ей, несмотря на ее отказы, продолжают присылать газету, что ее присутствие в «списке подписчиков» нужно Иловайской-Альберти. Но к этому времени Лара и от меня и, вероятно, от других уже знала, что фонды интересующиеся диссидентами в списке подписчиков давно уже ничем не помогают «Русской мысли». Просто Ирина Алексеевна продолжая рассылать всем нам бесплатно (ни один из диссидентов никогда даже за подписку не заплатил) газету, была и умнее и бесконечно добрее Лары. Вместо того, чтобы сказать спасибо за все то, что диссиденты получили от «Русской мысли» и пожалеть, что наступили более трудные времена, Ирине Алексеевне и Ковалев и Богораз и другие писали письма по словам Лары в ее статье с «непарламентскими выражениями». Все это было очень грустно и обидно. Ко всему остальному к этому письму «Общего действия» присоединилась и Елена Георгиевна Боннер, которая уж точно могла бы понимать больше, чем возбужденные Аликом москвичи. Но она выслушала пару чьих-то клеветнических сплетен, а сама еще не дожила до необходимости заключать контракт с Березовским. Мужественно поддерживала Ирину Алексеевну Наташа Горбаневская, Ходоровичи — все, конечно, понимавшая Оля Иоффе и Валера Прохоров, когда приезжал в Париж, старался сказать доброе слово ей и я. Но всего этого было недостаточно для больной, измученной личными и общественными трагедиями старухи.

Клеветническая атака Алика и письма из Москвы добили восьмидесятилетнюю Ирину Алексеевну и через несколько месяцев, во время переговоров с одной из христианских организаций о помощи «Русской мысли» Ирина Алексеевна скоропостижно скончалась. Собственно говоря, это и был конец «Русской мысли». Ставшая главным редактором Ира Кривова (после отставки Арины она была заместителем главного редактора) сперва мужественно боролась за сохранение газеты, отбила атаки русского посольства в Париже тут же пожелавшего ее купить и Гениевой, почему-то претендовавшей на наследство Ирины Алексеевны, но сравнительно недавно живя в Париже, не имея необходимых в этом случае связей и известности, она мало что могла сделать. Я попытался чем-то помочь, вел переговоры во французском МИД’е, где был фонд помощи для зарубежных стран, в Европейской комиссии в фонде TASIC. Они готовы были помочь, имя «Русской мысли» было так значительно, что все понимали необходимость ее сохранить, но дело было в том, что их средства могли быть направлены в Россию, но не могли расходоваться в Париже. А фондов внутриевропейских я, естественно, не знал — они никогда меня не интересовали. Ира, как могла, пыталась сократить расходы, даже офис был перенесен в квартиру Оли Иоффе — секретаря редакции и ее мужа Валеры Прохорова, лет десять работавшего в «Русской мысли». Но в Париже газета оставалась убыточной и в конце концов ее купил некто Лупан, выпускающий в Лондоне и Париже и ее и другие издания для «новых русских». Ничего общего с «Русской мыслью» под редакцией Ирины Алексеевны Иловайской она уже не имеет, и по существу, великой этой газеты, игравшей такую исключительную роль в русском освободительном и демократическом движении уже нет.

поделиться

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.