1. Трибунал о Чечне

В середине марта 1995 года мне внезапно позвонил Наум Ним — харьковский писатель и диссидент, давно уже переехавший в Москву и по договору с английским журналом «Индекс цензоршип» (году в 1990 отказавшимся печатать мое интервью, где я говорил о неминуемом распаде Советского Союза) издавал сперва некий русский вариант журнала, а потом и совершенно самостоятельный журнал.

Я с Наумом был мало знаком, но он очень серьезно мне сказал, что ему срочно нужно со мной повидаться. Решив, что Наум знает что-то об убийстве Тимоши — ни о чем другом я и думать не мог — я пригласил его зайти домой (в офисе я почти не бывал).

Но Наум, едва войдя в квартиру, тут же мне объявил:

— Вы уже, конечно, оправились от смерти сына — идет отвратительная война в Чечне — надо что-то делать.

Наум говорил о ночных бомбардировках, танковых колонах, тысячах погибших людей — я плохо понимал то, что он говорит, сразу же попросить уйти, когда выяснилось, что это не о Тимоше, было неудобно и я дослушал все до конца — ни за какими новостями я не следил и о ходе войны мало, что знал. Даже пообещал Науму подумать.

— Я вам на-днях позвоню, — сказал он уходя, и я был очень рад, что Наум, наконец, ушел.

Но дня через три он, действительно, позвонил, предложил встретиться у самой важной и самой любимой для меня сотрудницы «Гласности» Лены Ознобкиной и я не нашел предлога, чтобы отказаться. Лена была кандидатом философских наук и очень серьезным и деятельным сотрудником Института философии, пытавшейся и не без успеха и за счет собственных работ о немецкой философии XX века, и за счет работы своих талантливых коллег утвердить достаточно высокий, свободный и современный уровень русской философской мысли, полулегально достигнутый в последние десятилетия советской власти. Но при этом именно на Лене держалась добрая половина работы по подготовке конференций «КГБ: вчера, сегодня, завтра». К работе над первой из них привлек тогда свою жену Гена Жаворонков. Теперь Лена уже была с ним разведена — не выдерживая его регулярных, в том числе как следствия наступившей демократии, пьянок, была уже тяжело больна, но с поразительным мужеством и любовью воспитывала и образовывала растущего сына и не то что безотказно, а сама нагружая себя все больше и больше делала то, что и здоровому (и самому достойному) мужчине было бы не под силу. К несчастью, именно начало работы над «чеченским трибуналом» и стало концом работы Лены в фонде «Гласность».

Но когда мы и впрямь встретились у Лены, в ответ на совершенно беспомощные предложения Наума о необходимости создать общественный комитет, провести обсуждение преступной войны и еще чего-то в этом роде, у меня уже был готовый проект.

Думаю, что именно эта важная работа и спасла меня тогда, полуслепого, незадолго перед тем (в августе) искалеченного и оставшегося в одиночестве — мама все-таки всегда жила отдельно — в Москве. Впрочем, помогали уже не в первый раз остатки семейных коллекций. Культура, и является сутью свободы и опорой жизни. Рабство и гибель как в обществе, так и у каждого человека, начинается с умирания культуры. Картины на стенах — живопись Ларионова и Боровиковского, Льва Жегина и Чекрыгина, рядом с семейными портретами помогали мне выжить, так же как когда-то в краснопресненской пересылке случайно упомянутое по радио имя моего деда. Культура в своей цельности и память настолько крупнее, бесконечнее каждого из нас, что любое их прикосновение дает человеку силы для выживания.

И теперь в квартире Лены на старом Арбате я сказал, что все, что предлагает Наум — это диссидентский междусобойчик, где все будут убеждать друг друга в том, что и без того каждому известно, а две-три газеты опубликуют гневную резолюцию, на которую никто не обратит внимания. Единственное, что могло бы иметь значение для власти — общенародный протест, но крупнейшие демократические организации России уже уничтожены. Без «Демократической России» и «Мемориала» демонстрации протеста собирают сто-двести человек, мнение которых для власти безразлично.

В этой кровавой бойне, затеянной Ельциным, нужно не обсуждение, а суд. Причем суд не российский, а международный. Сразу же было решено: общественное обсуждение проводить надо, но не для того, чтобы еще раз осудить войну, а для того, чтобы на максимально широком общественном и юридическом уровне принять решение о проведении Международного трибунала по преступлениям, совершенным в Чеченской республике. Сразу же было решено, что обвиняемых в трибунале должно быть немного: не те солдаты и офицеры и с одной и с другой стороны, которые совершают бесчисленные убийства, а те -президент, премьер-министр, министры обороны, возможно, и с одной и с другой стороны, и может быть несколько других должностных лиц (все это должно выяснить следствие), которые являются инициаторами, виновниками этой отвратительной бойни.

Впервые в русской истории мы пытались создать прецедент, пусть общественного, но при этом осуждения, руководства России (а может быть и Чечни) за принятие преступных решений.

Наум, собственно говоря, пришел ко мне, поскольку им с депутатом Думы Валерием Борщевым уже была придумана некая Комиссия общественного расследования, но было совершенно очевидно, что никакими возможностями она не располагает.

Но уже через три месяца, сперва как шестой юридический круглый стол по законодательству о спецслужбах, но уже не только с обложкой, но и с единственной темой «Война в Чечне. Международный трибунал» мы собрали, как общественных деятелей и депутатов Государственной Думы (Елену Боннер, Борщова, Грицаня, Кичихина и других), так и крупнейших юристов (Александра Ларина, Игоря Блищенко, Станислава Черниченко да и не только их) для обсуждения вопроса о проведении Международного трибунала. В своем вступительном слове я, естественно, говорил о его необходимости. Впрочем, со мной никто и не спорил — тема обсуждения всем была известна заранее. Те двадцать или тридцать человек в стране, чей голос еще оставался слышен — я имею в виду достойных людей — все были против войны и как могли это высказывали. Кажется, по НТВ был показан диалог Чубайса и Явлинского, где первый всячески оправдывал войну, второй — был против нее, хотя и далеко не так жестко, как она того заслуживала. Проблема была в том, что партия «Яблоко» — единственная уцелевшая демократическая партия к этому времени была так мала, что от мнения ее председателя уже ничто не менялось. А никаких серьезных действий, хотя известность в мире Явлинского была уж точно не меньше моей, предпринято не было.

У нас же сразу после решения «Круглого стола» первоклассным ученным и совершенно замечательным человеком Александром Лариным — одним из старших научных сотрудников Института государства и права был написан на основе устава Нюрнбергского трибунала очень сложный и юридически безупречный устав нашего трибунала. Сбором материалов, опросом свидетелей должен был заниматься оргкомитет, который в уставе был назван комитетом обвинителей и куда, кроме меня входили общественные деятели, депутаты Государственной Думы и профессиональные юристы (Сергей Алексеев, Галина Старовойтова, Борщов, Грицань, Мара Полякова, Татьяна Кузнецова и другие). Опросы свидетелей проходили с аудио и видео фиксацией и в обязательном присутствии (к сожалению, не упомянутых во II томе издания) группы международных наблюдателей под председательством известного юриста-международника Клауса Пальме — брата покойного шведского премьер-министра. Входили в комитет наблюдателей — адвокат, член Государственно Думы Борис Золотухин, председатель Конституционного суда Чечни Ихван Гериханов, два-три прикомандированных к Трибуналу члена американского союза юристов BARassotiation, сменявшие друг друга, известные русские юристы.

Собранные материалы и протоколы показаний свидетелей должны были передаваться собственно членам международного трибунала, куда вошли:

От России — министр юстиции России, ушедший в отставку после начала войны с Чечней, Юрий Хамзатович Калмыков, бывший министр иностранных дел СССР Борис Дмитриевич Панкин и почетный председатель Международной Хельсинкской группы Юрий Федорович Орлов.

От Европарламента — лорд Николас Беттел и г-н Кен Коатс — один за другим бывшие председателями комиссии по правам человека.

От Франции — Жан-Франсуа Ревель — философ, писатель, президент французской академии и Жан-Франсуа Деньо — председатель комитета по правам человека Сената Франции.

От США — г-н Пол Гобл — бывший заместитель госсекретаря Соединенных Штатов.

От Польши — г-н Ян Ольшевский бывшй премьер-министр Польши и г-н Збигнев Ромашевский — сенатор.

От Литвы — г-н Альгидрас Эндрюкайтис — член Сейма.

А так же писатель, Нобелевский лауреат Эли Визель и шведский юрист Ханс Горан Франк.

Я считал, что предварительная работа проведена вполне прилично, хотя я не мог сперва понять почему отказался от участия в Трибунале президент США Джимми Картер, с которым я был знаком, который всегда поддерживал не только «Гласность», но и все важные мирные инициативы, а здесь лишь прислал мне любезное письмо с выражением сочувствия. Через много лет близкий нам комитет пытался создать в США Збигнев Бжезинский, но тогда я не подумал ему написать.

Но пока еще существенными были проблемы совсем другого рода. На «круглом столе» по поводу создания Трибунала среди хорошо знакомых и близких людей как-то оказался юрист Таир Таиров, о котором я почти ничего не знал, кроме его подозрительной близости к вполне гэбэшному «Обществу по культурным связям» с народами других стран. Но в последние годы Таиров возглавлял какую-то ассоциацию «Гражданский мир» и я его встречал на какой-то конференции в Хельсинки, он издавал одноименную газету, где предложил Асе Лащивер опубликовать большую статью «Гласность» Григорьянца и гласность Горбачева» — наверняка доброжелательную, но я ее так и не прочел, как вообще не читал никаких статей о себе. На «круглом столе» Таиров выступил с кратким докладом, но зато после него стал проявлять необычайную активность.

Понимая, что у Трибунала создана организационная и правовая структура, но нет пока ни копейки денег даже для машинисток, Таиров тут же предложил мне обратиться с просьбой о грантах в пару европейских фондов, где у него в московских представительствах есть знакомые.

Были мы, кажется, в двух фондах с одинаковым успехом, то есть без всякого успеха. Одного фонда я уже не помню, в другом — Христиано-социалистической партии Германии, которая меня приглашала уже однажды в Баварию, с полной откровенностью было сказано:

— Если поддержим такие проекты, никакого представительства в Москве у нас не будет.

Возразить было нечего, хотя Таиров как-то очень доверительно разговаривал в этих фондах. Но недели через две Таиров мне сказал, что почти завершил переговоры в Стокгольме с фондом Улофа Пальме, который готов пригласить группу организаторов в Швецию и провести у них первые слушания Трибунала. В отличие от хождения по фондам в Москве это было уже довольно серьезное предложение. Конечно, я не знал, кто такой Таиров и понимал, что за открытой им заманчивой перспективой может таится все, что угодно. Но и других вариантов пока не было, а действовать в неясных ситуациях я привык с тюремных времен. Поразительным опытом оказалась проведенная нами пресс-конференция.

Мы говорили о создании Международно Трибунала по чудовищным преступлениям, совершенным в Чечне, где подозреваемые — лидеры России, ее президент, премьер-министр и десяток других высших должностных лиц, где их судить будут два русских министра (юстиции и иностранных дел) и известнейший диссидент и общественный деятель, а так же всемирно известные политические и общественные деятели стран Запада, где экспертами являются крупнейшие русские юристы (к примеру, председатель Совета конституционного надзора СССР) и множество известных юристов из многих стран Европы и США. А все это будет производиться по строжайшей юридической процедуре разработанной в Институте государства и права.

Пресс-конференция, естественно, вызвала фантастический интерес, длилась часа три, сорвав две последующие, шесть телевизионных камер непрерывно нас снимали, журналисты, толпившиеся не только в зале, но и в дверях и в коридоре непрерывно задавали нам все новые вопросы.

Итог даже для меня, казалось бы ко всему привыкшему оказался поразительным. Из пятидесяти журналистов лишь одному, Ротарю, да еще с большим скандалом, удалось поместить в «Известиях» небольшую заметку. Ни одна из телекомпаний, истративших километры пленки, не дала сообщения о пресс-конференции даже в хронике. Говорили, что на НТВ пару дней кто-то барахтался, но ничего не прошло и там. А ведь практически все журналисты, кроме Леонтьева и «Красной звезды» с ужасом и отвращением относились к этой войне. Еще не появилась пресловутая «Доктрина национальной безопасности в области информации», разработанная генералом КГБ Сергеем Ивановым и Виктором Илюхиным, еще Глеб Павловский (тогда советник руководителя администрации президента) не предложил создать в администрации президента специальное подразделение по разработке мероприятий против независимых СМИ, но уже царило вовсю представление о «внутреннем источнике опасности». И уже реально существовала жесткая цензура, самоцензура и страх самих журналистов. Они оказались куда действеннее, чем их гуманистические переживания и профессиональный интерес к сенсационной новости. Ни один из иностранных журналистов вообще не получил сообщения о пресс-конференции — видимо, все их русские помощники, выполняя полученное задание, аккуратно их изымали из приходившей информации. Вокруг Трибунала, как и конференций о КГБ, создавалась плотная стена молчания, но я-то понимал, что в конце концов ее прорву, да и какие-то деньги тоже найду. Понимали это и в КГБ (ФСБ) и в действие вступил проект, конечно, менее значительный, чем в 1988 году с разгромом «Гласности», но тоже непростой и международный. Из книги Литвиненко становится очевидным, что руководил действиями директор ФСБ Барсуков.

Пока же я согласился с предложением Таирова, хотя подобные конференции не входили в разработанный план работы — начинать предполагалось с опроса свидетелей и сбора документов для Трибунала. Но сегодня это была, если не единственная, то ближайшая возможность во всеуслышание объявить о создании Трибунала, найти для него новых сторонников.

Шведы готовы были принять из Москвы человек двенадцать, Борис Панкин жил в Стокгольме, из Варшавы приехал Збигнев Ромашевский, кажется, приехал на один день и Юрий Орлов из США, Сергей Сергеевич Алексеев, как и для «круглого стола» прислал из Свердловска очень серьезный доклад. Нас попросили к тому же для экономии взять своих переводчиков (фонда «Гласность») с русского на английский с тем, что местные переводчики будут вести перевод на шведский. Это было несколько странно.

В Стокгольм ехала большая группа: члены оргкомитета — Наум Ним, Алексей Симонов, юристы — Александр Ларин, Татьяна Кузнецова, Мара Полякова, свидетели — Либхан Базаева, Глеб Якунин (депутат Гос. Думы), Галина Севрук (от Комитета солдатских матерей). Должен был ехать еще один несколько странный чеченец, но в последний момент он разыграл какие-то непреодолимые препятствия. Ну и, конечно, сам Таиров (его в аэропорту как-то не было видно), главный администратор «Гласности» Андрей Парамонов, на котором и были все организационные задачи, и я.

Уже по дороге в Шереметьево я показал Маре Федоровне Поляковой, которая попросила меня за ней заехать, следовавшую за нами машину «наружки», где по-видимому и был Литвиненко.

Мое в дальнейшем дурное к нему отношение как раз и объяснялось тем, что описывая какие-то не самые важные детали попытки срыва нашей поездки, он ничего не пишет о ее сути, а что-то бесспорно, должен был знать — все-таки подполковник, а не простой топтун.

В Шереметьево меня сразу же удивило, что вместо обычных одной-двух таможенных стоек работало пять или шесть. Вся наша группа тут же по ним весело разбежалась и была мгновенно пропущена и таможенниками и паспортным контролем. Только у Татьяны Георгиевны Кузнецовой, хотя ее как и других почти подталкивали таможенники, хватило ума и привычной заботливости к паспортному контролю не идти, а остаться рядом с нами — Либхан Базаевой, Андреем Парамоновым и мной, с которыми таможенники вели себя совсем иначе.

И у Андрея и у меня вывалили из портфелей все книги и бумаги и заявили, что они конфискованы, куда-то их унесли. Все это было совершенно противозаконно — советские запреты на вывоз и ввоз печатной продукции за рубеж давно были отменены и названы антиконституционными, тем не менее с нами нагло да еще с ухмылками все это производилось. Я начал, естественно, возмущаться, но тут увидел, что и мои документы — паспорт, билет тоже уже куда-то унесли. И я понял, что тем, кто это устраивает, очень хочется, чтобы от возмущения я отказался ехать в Стокгольм, а начал бы добиваться законности в Москве. Тогда я совершенно успокоился, сказал, что вопрос о материалах и книгах буду решать, когда вернусь в Москву, но билет и паспорт у меня в порядке — куда их унесли — я собираюсь лететь в Стокгольм. Тем более, что я был не настолько доверчив и кое-что из необходимых материалов в дубликатах отдал Маре Федоровне, кому-то из переводчиков, а их вовсе не обыскивали.

С большим неудовольствием билет и паспорт им пришлось мне вернуть, примерно то же, но менее эмоционально, происходило и с Андреем. А вот с Либхан, которую проверяли на соседней стойке и я постоянно следил и за ней, все происходило совсем иначе. У нее один раз вывернули сумку, долго рылись в бытовых принадлежностях, ничего не нашли и свалили все назад. Потом второй раз вывалили те же вещи и тут среди них оказался ружейный патрон (Литвиненко описывает, как они собирались этот патрон или наркотики подбрасывать мне, но потом, видимо, решили, что я и сам не поеду от возмущения).

Я тут же сказал, что видел, как этот патрон был подброшен. Таможенники не обращая внимания начали составлять акт об изъятии патрона (он опубликован нами в II томе Трибунала), но Татьяна Георгиевна не отходившая от нас, тут же подошла к Либхан и сказала, что она адвокат и видит человека нуждающегося в ее помощи.

— У вас есть удостоверение? — с последней надеждой спросили гэбисты

— Есть, — ответила Татьяна Георгиевна и вытащила случайно захваченное с собой удостоверение Московской коллегии адвокатов. — Я остаюсь со своей подзащитной. — Это был замечательный поступок, как, вероятно, все, что делала Татьяна Георгиевна в своей жизни.

Таким образом мы прилетели в Стокгольм довольно поздно вечером без Либхан Базаевой — председателя Союза чеченских женщин, преподавателя грозненского университета, одной из тех людей, которые являются гордостью своего народа и Татьяны Георгиевны Кузнецовой.

Но в Стокгольме работала хорошо знакомая мне журналистка, много лет проведшая в качестве московского корреспондента одной из шведских газет1.

Так или иначе, но я тут же нашел возможность ей позвонить, работала она теперь на шведском телевидении и очень удивилась не только моему рассказу о происшествии в аэропорту, но главным образом тому, что фонд Улофа Пальме не разослал никакой информации о проводимой им, вполне сенсационной и для Швеции, конференции. Слушания должны были начаться в десять утра, но мы договорились, что в семь она возьмет у меня интервью для утреннего новостного канала, где я, конечно, все и рассказал и о Трибунале и о происшествии в Шереметьево.

Тем не менее, когда мы начали слушания, арендованный фондом Палме гигантский, самый торжественный зал в центре Стокгольма был почти пуст. Постепенно начали собираться люди, услышавшие утренние новости, но у многих были и какие-то другие, ранее намеченные планы на этот день. Оказалось, что фонд Пальме никого не оповестил о предстоящей конференции, что было очень странно, учитывая немалые деньги затраченные им на наши билеты, гостиницы, аренду зала и обычные сопутствующие расходы.

Тем не менее ко второму дню зал был почти полон, журналисты, услышав теперь о Трибунале приехали даже из Германии, Дании, главное же испугавшись все растущего скандала из Москвы пришлось выпустить и Либхан Базаеву и Татьяну Георгиевну. Их доклады, естественно, вызывали почти такой же интерес, как и сам Трибунал.

Но все это казалось скорее странным, чем таким уж серьезным и взаимосвязанным до последнего торжественного ужина, устроенного в нашу честь фондом Улофа Пальме. Уже в одном из тостов за ужином прозвучали странные для меня нотки, но потом толстый администратор фонда (к сожалению, я забыл фамилию этого поганца) отвел нас с Андреем и Таировым в боковую гостиную и разговор пошел напрямую.

Нам было сказано, что господин Таиров имеет очень большой опыт проведения международных общественных трибуналов, что он уже принимал участие в антиамериканских трибуналах по поводу войны во Вьетнаме и в Никарагуа (мне были хорошо известны эти устроенные КГБ так называемые трибуналы, но я не знал, что Таиров был в числе их организаторов).

И поэтому, если наш трибунал будет отдан под его руководство (то есть КГБ), то фонд Улофа Пальме тут же начнет его финансирование. Но только в этом случае. Я сокращаю путаные разговоры о стремлении помочь чеченскому народу, высокого почтения к нашей инициативе и работе — эти уговоры меня с Андреем длились в гостиной часа три. Мы с Андреем уехали в гостиницу, туда приехал за нами Таиров и продолжал часов до четырех ночи объяснять нам, как будут хорошо, если теперь он займется трибуналом. Естественно, убедить меня он не смог.

Все, что происходило в эти дни сразу же выстроилось в последовательную цепочку. Сперва Таиров водил меня по фондам, чтобы убедить, что деньги найти не удастся. Потом в аэропорту делалось все, чтобы группа наша была максимально ослаблена, а по возможности я вообще бы не попал в Стокгольм (с Нимом и Симоновым Таиров бы договорился). В Сокгольме вопреки действиям всех нормальных фондов, которые заинтересованы в публичности своих действий, был снят самый большой зал, но даже мельчайшая информация не просочилась в печать. Чтобы мы увидели совершенно пустой зал, полное отсутствие интереса и шведов и шведской печати к трагедии в Чечне и к тому, что мы делаем. После этого сделав лестные предложения уже нетрудно будет перекупить Трибунал. После возвращения в Москву я с запозданием услышал от норвежского журналиста, который много помогал «Гласности» на самом начальном периоде, именно благодаря ему я и был корреспондентом газеты «Моргенбладет», с отвращением сказанную фразу:

— Таиров — это известный советский агент влияния в Германии и скандинавских странах, зачем вы вообще с ним имели дело.

Потом мне еще кто-то сказал, что брат его — полковник, начальник следственного управления КГБ Узбекистана.

И тем не менее ничего из всей этой операции у Барсукова не получилось, более того и Трибунал стал гораздо известнее в мире и даже за подброшенный патрон в аэропорту должен был следовать скандальный для ФСБ суд. По поводу патрона почему-то я, а не Либхан Базаева или ее адвокат Кузнецова, получил официальное уведомление Таможенного комитета о том, что никакого патрона в вещах Базаевой обнаружено не было, а вот с пресс-конференцией, которую нам надо было проводить после возвращения из Стокгольма, меня ждала неприятная неожиданность.

Накануне вечером в нашем маленьком офисе в Первом Колобовском переулке — это была двухкомнатная квартира Димы Востокова, которую он начал нам сдавать после того как женился и ушел из «Гласности», — собрались, кто смог, члены оргкомитета. Правда, Мельникова, вытеснившая основателей «Комитета солдатских матерей», и входившая в оргкомитет только «в личном качестве», как она сама оговорила свое участие, почему-то попросила у меня разрешения придти со своими сотрудницами — я с некоторым удивление согласился и она пришла с пятью незнакомыми бабами. Из Стокгольма мы уехали утром, поэтому остальным участникам слушаний ничего я с Андреем о вечерних и ночных разговорах с нами я не успел рассказать. Тут мы все пересказали, для меня было очевидно, что мы должны говорить не только о подброшенном Либхан патроне, но и обо всей многоходовой операции КГБ, в которой Таиров играл главенствующую роль. И вдруг неожиданно завопили бабы, конечно, именно с этой целью приведенные Мельниковой и не имевшие вообще никакого отношения к Трибуналу:

— Все это ваши субъективные представления, Сергей Иванович — об этом нельзя говорить на пресс-конференции.

Бабы вопили в маленькой комнате хором и порознь и вдруг их начали активно поддерживать Наум Ним и Алексей Симонов. Почему для них мнение совершенно посторонних баб (среди которых была, правда, Ида Куклина, сделавшая на наших конференция о КГБ пару докладов о работе ГРУ и, как потом выяснилось, вообще очень близкая к этой организации) оказалось убедительнее нашего с Андреем рассказа, да и всего другого, что выяснилось с информацией и залом в Стокгольме, и от чего они быстренько ушли в Шереметьево, но в чем уж точно сомневаться не могли.

Я еще раз повторил, что это не мое личное мнение, при всех разговорах присутствовал Андрей Парамонов, которого я сознательно просил никуда не уходить, хотя ему очень хотелось спать. Андрей меня вяло поддержал. Но бабы продолжали вопить «это ваше субъективное мнение», их теперь уже активно поддерживал Ним и Симонов. Провели голосование — меня поддержал только Володя Ойвин — мой заместитель в фонде «Гласность». Все остальные считали, что надо благоразумно молчать. Мельникова, кстати говоря, через полгода в награду от Таирова и КГБ получила какую-то «пара-нобелевскую премию» от какого-то другого фонда, тоже, конечно, как и фонд Улофа Пальме управляемого из Москвы. Российская печать с упоением это расписывала.

Я сказал, что в укрывательстве международных операций КГБ принимать участие не буду, на такую пресс-конференцию, конечно, не приду, да и вообще если оргкомитет Трибунала именно такой, каким он сегодня оказался, пожалуй, я и в нем принимать участия не буду и уж лучше уеду к жене и дочери в Париж.

По-моему Ним и Симонов были довольны, кто-то мне сказал, что и без вас обойдемся, и на следующий день они провели пресс-конференцию, на которой ни слова об операции КГБ не сказали.

Прошло недели три. Никуда, да еще так быстро уехать от мамы я не мог, но делами Трибунала больше не интересовался. Мне позвонила Лена Ознобкина — для меня, вероятно, самый любимый человек в «Гласности», и сказала, что хотела бы встретиться, но не мог бы я приехать к ней. Я приехал, там был Наум Ним. Они спросили меня:

— Время прошло, не переменил ли я своего решения.

Я ответил, что с организациями и людьми прикрывающие международные операции КГБ я ничего общего иметь не буду. Тогда, подумав, Наум спросил:

— А как были собраны члены Трибунала?

— Это мои знакомые, которые мне доверяют, — пожал я плечами, — можете написать каждому из них — может быть, и с вами они согласятся сотрудничать. Мешать этому я не буду, но и рекомендовать вас — не могу.

По-видимому, часть оргкомитета уже прикинула свои возможности и поняла, что они невелики. Поэтому сразу же Наум и Лена начали меня уговаривать:

— Но, Сергей Иванович, трагедия в Чечне важнее, крупнее, страшнее всех наших расхождений. Может быть вы перемените свое решение и вернетесь к работе Трибунала?

На первое возразить было нечего, и после получасовых разговоров я согласился, предупредив, что никакого оргкомитета больше не будет. Впрочем, я и не здоровался после этого с Наумом и Алексеем Симоновым много лет, а с Мельниковой — и до сих пор. В девяносто пятом году, да еще после хоть и не вполне реализованной, но все же рекламы, устроенной Трибуналу Барсуковым и Таировым хоть какие-то деньги найти я еще мог. С помощью европейского фонда «Tasis» и пока еще не бросившим «Гласность» «National Endowment for Democracy» мы начали заслушивать свидетелей по разработанной профессором Лариным сложнейшей процедуре. В Москве для этого мне дал зал в своем особняке на Большой Никитской загадочный для меня до сих пор Аркадий Мурашов, входивший еще в Межрегиональную группу депутатов, потом недолгий начальник московской милиции, сказавший мне однажды, что именно он уговорил Гайдара сделать первые выборы Путина легитимными. Тогда от отвращения даже Жириновский и Зюганов не выдвинули свои кандидатуры на выборах, а послали вместо себя каких-то охранников. Явлинский снял свою кандидатуру и выборы оказывались безальтернативными. Но Гайдар, вопреки воле своей партии, которая почему-то надеялась на будущее и пыталась выглядеть хоть мало-мальски приличной, объявил, что он, как самовыдвиженец будет конкурентом Путина и хотя бы его первые выборы будут относительно легитимны.

Но все это было через несколько лет, а пока уже с двадцать первого по двадцать пятое февраля девяносто шестого года целыми днями мы вели опрос десятков свидетелей, которых мы могли найти в Москве или вызвать в Москву. Свидетелей опрашивал комитет обвинителей, куда входили три депутата Думы (Старовойтова, Берщов и Грицань) и два юриста (Кузнецова и Полякова). Вопросы могли задавать (и задавали) независимые наблюдатели. Из было десять под руководством Клауса Пальме (Швеция) — юристы из Швейцарии, США, России и Чечни. Большей частью незримо присутствовали три эксперта : Игорь Блищенко (эксперт ООН), Александр Ларин и Олег Сокольский. Кроме того адвокат Карина Москаленко представляла потерпевшую сторону.

Месяца через два — в апреле — было опрошено еще около пятидесяти свидетелей. Потом стало ясно, что многие не могут выехать из Чечни и мы пять дней вели опросы в Хасавюрте и даже в Грозном. Но некоторые — уцелевшие и сбежавшие из России боялись сюда возвращаться и двадцать четвертого — двадцать шестого мая девяносто шестого года нам удалось многих живущих в Европе собрать в Праге и провести опрос там. То есть была проведена, с соблюдением сложных юридических процедур, большая работа по подготовке и передаче международному трибуналу достоверных сведений о подготовке и планированию войны в Чечне и совершенных в ее ходе военных преступлений и преступлений против человечности. Свидетелями были русские, чеченцы, немцы, англичане, чехи (иностранцы — это журналисты и члены гуманитарных организаций, побывавшие в Чечне), два советника президента России, депутаты Думы, юристы, солдаты и офицеры, воевавшие в Чечне и, конечно, множество мирных жителей.

Довольно скоро начала вырисовываться вполне серьезная проблема. Практически все свидетели (кроме журналиста Михаила Леонтьева) были противниками этой войны, прямо или косвенно осуждали российские власти. Между тем для нас было ясно, что террорист Басаев, захвативший больницу в Буденовске бесспорно тоже является преступником, да и вообще Трибунал должен заслушивать обе стороны, а не только одну, пусть и потерпевшую. Между тем почти все журналисты и должностные лица постоянно оправдывавшие войну, давать показания отказывались. Володя Ойвин, чуть ли не ежедневно одолевал редактора газеты «Красная звезда», где шло неуклонное прославление войны, просьбами прислать для дачи показаний своих журналистов. Редактор не отказывался, обещал, тянул — никто из «Красной звезды» так и не появился. Я написал официальное письмо генеральному прокурору России Скуратову, возбудившему уголовные дела в отношении Дудаева и ряда его подчиненных с просьбой передать нам копии материалов, находящихся в распоряжении прокуратуры. Юрий Скуратов ответил мне, что так как Трибунал не является государственным учреждением, он не может дать нам никаких материалов.

И вдруг восьмого января девяносто седьмого года все переменилось. Мне позвонил Юрий Хамзатович Калмыков после ухода с поста министра юстиции, оставленный Сергеем Алексеевым председателем Комитета гражданского права и сказал, что только что получил от Митюкова — первого заместителя секретаря Совета Безопасности России некоторые документы и хочет сам их привести. Я, конечно, согласился и через полчаса, грузно поднявшийся по лестнице (в Колобовском лифт останавливался между этажами) Юрий Хамзатович вошел в мой кабинетик.

Это был единственный его приезд в «Гласность» — члены Трибунала не участвовали в сборе материалов, которые должны были им быть предоставлены в готовом виде. Раза два я был у него в роскошном кабинете на Ильинке, рядом с Кремлем. Незадолго до того мы вместе проводили конференцию о положении на Кавказе в Стамбуле, но там он был в качестве председателя Всемирного черкесского союза — в Турцию во время завоевания Россией Кавказа выехало около трех миллионов черкесов. В Турции они составляли костяк армии и спецслужб, но назывались турками — черкеский язык запрещен, нет ни школ, ни газет, ни книг. Все мусульмане в Турции — турки, как в Азейрбаджане — азейрбаджанцы. Но уважение, переходящее в почитание, с которым и в Черкесске, где я тоже был на конференции и в Стамбуле его принимали было поразительным (как и скромность, с которой он от этого почитания отбивался).

Но в Москве он был первоклассным русским юристом, к тому же единственным членом правительства России, который не только в знак протеста из него вышел, но хорошо зная горские обычаи пророчески сказал, что война эта будет войной со всем чеченским народом, который в этих условиях объединиться вокруг Дудаева (до этого его по опросам поддерживало 30% чеченцев).

Юрий Хамзатович устало сел за письменный стол и показал мне принесенные бумаги. Это были копии двух официальных с грифом «совершенно секретно» писем директора службы безопасности Ю. Ковалева секретарю Совета Безопасности России Рыбкину (они факсимально воспроизведены в четвертом томе «Международного трибунала»). В этих письмах и приложении к ним на восьми страницах (приложение было несекретным) Ковалев перечислял Рыбкину случаи насилий, совершенных чеченцами в отношении русского населения — для возможного использования на Генеральной ассамблее ООН в его докладе о правах человека в России.

Юрий Хамзатович сказал, что Митюков позвонил ему из Совета Безопасности (с Новой площади на Ильинку) и сказал, что у него есть документы «для вашего трибунала» и что он сейчас их пришлет с курьером. Это и были документы председателя Федеральной Службы безопасности России. Но Юрий Хамзатович не был бы первоклассным юристом, если бы тут же не закрепил свой рассказ адресованной мне запиской о том когда, от кого и какие бумаги он получил для Трибунала (записку мы тоже факсимильно воспроизводим). После этого сразу же попрощался и уехал.

А я серьезно задумался. Конечно, Митюков и даже Рыбкин считались в администрации Ельцина либералами, но все же они точно не могли позволить себе совершенно открыто передавать секретные адресованные им письма Директора ФСБ, организации, которая открыто была противником этой службы, без согласия автора письма — Ковалева.

Как бы ни были сложны интриги в Кремле, которых я, конечно, знать не мог, но директор ФСБ не может передавать свои материалы Трибуналу, где обвиняемыми является все российское руководство и он сам, в частности. Передавая нам официальные (пусть и ничтожные по содержанию) документы, он тем самым не просто нам помогает — нам и нужны были показания с другой стороны -, главное, если не де юре, то де факто признает не просто существование, но легитимность Международного трибунала. Это было очень странно.

И тут я вспомнил, к сожалению, не вошедшую в издание тома Трибунала историю гибели журналистки «Общей газеты» Нади Чайковой. Она была самой храброй из журналистов, работавших в Чечне. Только материалы Ани Политковской, но уже о второй чеченской войне, которую мы не смогли предупредить, были сравнимы со статьями Нади. Она писала не только о военных преступлениях, чудовищном насилии царящем в Чечне, но и о коррупции, о торговле оружием и нефтью, а это всегда особенно опасная тема. Генерал Рохлин в своем последнем, перед тем как был убит, интервью говорит о том, что война в Чечне, жизнь чеченцев и русских солдат были отданы «за мафию», за интересы тех, кто выкачивал миллиарды долларов на незаконной торговле нефтью. Я не сомневаюсь в справедливости слов генерала, так же как в его утверждении, что войны можно и нужно было избежать — это видно и из материалов Трибунала. Хотя мне кажется, что решение о войне принимал Ельцин не под влиянием людей финансово в войне заинтересованных, а скорее тех, для кого это была политическая задача (об этом в своих показаниях у нас на Трибунале говорил советник Ельцина Эмиль Пайн). Но это все отдельные вопросы.

Пока же я вспоминал обстоятельства убийства Нади Чайковой, в котором сперва, вполне обосновано, обвиняли российские спецслужбы. Но потом, в ее московской квартире был найден ее дневник, где были упоминания о ее контактах с ФСБ и тут же появилась версия о том, что об этих контактах узнали чеченцы и Чайкова была убита ими. Но Александр Мнацаканян, очень друживший с Надей, привезший ее тело из Чечни в Москву и как раз нашедший этот дневник, говорил на последних слушаниях Трибунала, что упоминаний о ФСБ в дневнике не было. Они были вставлены кем-то задним числом для публикации в «Общей газете». К несчастью, пятый том материалов Трибунала был уничтожен при последнем захвате «Гласности», но я-то, конечно, все это хорошо помнил.

Через месяц должны были состояться выборы в Чечне и туда ехала большая группа наблюдателей от фонда «Гласность» (какие-то монахи, журналисты, Борис Панкин, Сергей Ковалев) и я ясно себе представил, что в Грозном и со мной что-то произойдет, а потом у меня найдут материалы директора ФСБ. Уже второй раз (как и с Сергеем Дубовым) мне предлагают повторение уже опробованного ФСБ способа убийства. Я с повторениями штампов КГБ всегда встречался в советское время, но тогда были по-преимуществу допросы, а во времена ельцинской демократии — убийства. Это и впрямь гораздо удобнее чем, скажем, судить. Было ясно, что на меня кто-нибудь в Грозном нападет, а потом у меня в столе найдут документы Ковалева и станет вполне очевидно, что убили узнавшие о моих связях чеченцы. Тем более, что здесь и документы были подлинные, а не фальшивые вставки, как у Чайковой, и я долгое время старался получить как раз нечто подобное.

Способ защиты у меня был только один — лишить Ковалева возможности «неожиданно найти» у меня свои документы. За оставшиеся три или четыре недели до поездки в Грозный я сделал две вещи: сперва пошел к якобы самому храброму защитнику демократии — редактору «Новой газеты» Муратову, показал ему документы, записку Калмыкова, объяснил, что случайно передать мне материалы ФСБ не могли и напомнил о недавнем и всем тогда памятном убийстве Нади Чайковой. Объяснил, в чем не было нужды, какая это газетная сенсация: руководство ФСБ и Совета Безопасности де-факто признают Международный трибунал, собирающий уже материалы во всем мире, над принявшим преступное решение российским руководством. Муратов сказал, что он понимает как это интересно и как для меня опасно, что ближайший номер «Новой газеты» уже сверстан, но он попытается что-нибудь снять и дать мои материалы. Но в ближайшем номере «Новой газеты» ничего не было, я подождал еще неделю — в следующем тоже ничего не было. Позвонил Муратову. Он мне сказал, что у них идут другие материалы о Чечне, а в моих нет ничего для них интересного.

— Мы проверили, — сказал он неопределенно, — здесь нет ничего такого…

Интересно, где проверял директора ФСБ Ковалева Муратов?

Тогда я позвонил кому-то чуть более приличному на НТВ. Об опасности для себя уже не говорил, но лишь о сенсационной для любого СМИ новости — ФСБ и Совет Безопасности России открыто передают свои материалы антиправительственному Международному трибуналу, тем самым де факто еще и признавая его правомочность.

На НТВ дня два размышляли, потом мне кто-то позвонил и сказал, что это «не их формат». Больше я, простите за выражение, проверок «на вшивость» храбрым, свободолюбивым и демократически настроенным русским журналистам уже не устраивал — противно было. Впрочем, своей цели я достиг — лично со мной в Грозном ничего не произошло, но через месяц в аэропорту Шереметьево скоропостижно скончался от сердечного приступа Юрий Хамзатович Калмыков. Я больше ничего (в отличие от гибели Андрея Сахарова) не знаю о его смерти. Но в России, как и в тюрьме, я не верю в такие счастливые для властей совпадения (конечно, умер самый честный член российского руководства — министр юстиции, самый важный член международного трибунала, да к тому же еще закрепивший своей подписью и сорвавший очередную операцию директора ФСБ). И когда я вспоминаю Юрия Хамзатовича, я всегда думаю о том, что заметные капли его крови лежат и на Муратове — редакторе «Новой газеты».

Но прежде чем писать о поездке в Грозный надо вспомнить еще одну встречу примерно в это же время. В Москве тогда процветал, да и сейчас остается «на плаву», предприниматель Паникин. Его магазины «Панинтер» с недорогой одеждой и натуральными продуктами питания были буквально в каждом квартале. К тому же он издавал свою газету, однажды прислал ее редактора взять у меня интервью и так мы познакомились. У Паникина был совершенно замечательный здравый смысл — большая редкость в России, но он считал себя крупным философом (вероятно, от недостатка образования) и это была единственная заметная мне его слабость. По-видимому, у Паникина тогда были и какие-то политические амбиции, но довольно скоро он понял, что я в сторонники ему не гожусь, тем более, что и философского таланта его не оценил, но вскоре он устроил у себя в офисе встречу демократически ориентированных представителей даже не русской интеллигенции, а скорее русской культуры с находящимся тогда в расцвете своей известности и влияния генералом Лебедем — он уже снял свою кандидатуру, как кандидат в президенты, за что стал секретарем Совета Безопасности и заключил мир с Чечней. Лебедь многим казался реальным в самом недалеком будущем лидером России и собравшиеся за длинным столом человек двадцать или тридцать наиболее известных и любимых и в советское время, да и теперь, писателей, кинорежиссеров, общественных деятелей именно так, как будущего президента его и воспринимали. Не хочу даже перечислять фамилии приглашенных, чтобы не обижать задним числом, но все как на подбор говорили только об одном: какие деньги можно будет получить на издание их книг, на новые фильмы, на нужды театра. Ни один из собравшихся здесь лучших русских интеллигентов не спросил у этого далеко не простого армейского генерала, каким он видит будущее России, какие изменения в ее управлении, в ее внешней и внутренней политике он планирует. Так скучно и унизительно было слышать эти разговоры только о деньгах от лучших русских людей, что я с неохотой пришедший на эту встречу и уж тем более не собиравшийся выступать, попросил слова и минут пять говорил о незавидном настоящем России и сомнительных перспективах на будущее. Лебедь, явно скучавший перед тем, с интересом меня слушал. Потом в Амстердаме, встретившись со мной на юбилейной конференции владельцев мировых СМИ, куда был приглашен в качестве почетного гостя, а я — как лауреат «Золотого пера свободы», он все старался ко мне подойти и поговорить, но нам с женой не очень этого хотелось.

Лебедь был уже губернатором Красноярского края, был преисполнен уверенности в своем политическом будущем (каким оно будет, мне было непонятно), но уже предупредив пару покушений на себя со стороны ФСБ все еще не хотел понять, что Кремль довольно охотно дает «на кормление» русские губернии известным генералам — Громову, Руцкому, Шаманову, но живут они долго, не так как Лев Рохлин, только если у них нет никаких политических амбиций. А к Лебедю еще перед странной смертью и Путин приехал, так же как Черкесов случайно летел в одном самолете со Старовойтовой перед ее убийством — очень дурная примета.

Как я уже упоминал, в Грозный на первые достаточно прозрачные выборы президента Чечни от «Гласности» приехала очень большая международная группа наблюдателей. Реальных кандидатов были три: Зелимхан Яндарбиев — нынешний президент Чечни после убийства Дудаева, главнокомандующий, подписавший мир с Лебедем — полковник советской армии Масхадов и герой Чечни с очень неясной до этого биографией Басаев. Странно, куда, например, исчезли все фотографии и кадры кинопленки с Ельциным на танке в августе 1991 года, рядом с которым стоит на танке Басаев. Да и очень многое другое о нем можно было вспомнить.

Именно он активно воевал с грузинами в Абхазии (в неизбежном сотрудничестве с ГРУ), вообще много раз очень точно появлялся в нужном месте. Наиболее приличным из троих был, конечно, Масхадов, но и он был слишком прост и наивен — в общем-то провинциальный советский полковник. А Чечне в это безумно трудное и сложное время, когда внимание всего мира было приковано к ней, были нужны и лидеры такого же международного класса, которых маленький, пусть и замечательно талантливый народ, просто еще не успел, не мог вырастить.

Зелимхан Яндарбиев — восторженный поэт, случайно ставший вице-президентом у Дудаева, а потом и президентом был наименее популярным кандидатом. Зная это он, где мог искал опору, именно он, чтобы получить поддержку в Судане начал насаждать в Чечне вахабизм — наиболее радикальное и агрессивное течение в исламе, до этого совершенно чуждое и горскому менталитету и национальным традициям чеченцев. Со мной и Сергеем Ковалевым он тоже устроил слегка непристойный спектакль. Мы приехали в Грозный — город, весь лежащий в руинах и мне напоминавший лишь кадры из виденного в детстве фильма «Падение Берлина» в последний день перед выборами, день тишины, когда предвыборная агитация уже была запрещена. Часов в десять вечера ко мне приходит Ковалев и говорит, что нас вдвоем прямо сейчас зовет в гости Яндарбиев. Я очень не хотел идти, с Яндарбиевым уже был знаком — был в его родовом селе, когда собирали материалы для трибунала. Он много говорил, ничем нам не помог и мне не понравился. К тому же был уже поздний вечер. Но Сергею Адамовичу, по его деликатности, казалось неудобным отказаться, но сам идти не хотел, настаивал, чтобы мы шли вместе, и я согласился.

У Яндарбиева, куда нас долго вели в полной темноте было шумное застолье, заставляли пить и отвечать на тосты хозяев и нас, потом появился какой-то парень с небольшой видеокамерой, что мне не понравилось, но решил, что Яндарбиев имеет право хранить на память не только фотографии, но и видеозапись. Когда мы часа через два вырвались с этого пира, в доме, где мы остановились, нас встретили еще не заснувшие и слегка возмущенные наши спутники и хозяева. Оказалось, что наши приветствия хозяину тут же вечером были показаны по местному телевидению, естественно, без нашего согласия (хотя предвыборная агитация уже была запрещена) и я с Сергеем Ковалевым оказались главными сторонниками Яндарбиева. Впрочем, ему это на выборах не помогло. Все, что я пишу, конечно, не значит, что его убийство в Катаре, я не считаю отвратительным уголовным преступлением, что мне не стыдно, что Россия опять, нагло и еще более откровенно, чем при Сталине продемонстрировала, что в нынешнем состоянии является родиной международного терроризма.

После избрания Масхадова президентом, мы с Борисом Дмитриевичем Панкиным решили на машине ехать в Махачкалу, что по тем временам было очень рискованным мероприятием. Тем не менее с нами ничего не произошло и на следующий же день мы были в гостях у главного дагестанского поэта, в недавнем прошлом — Председателя Верховного Совета Дагестана Расула Гамзатова. Бориса Дмитриевича и Расула связывало долгое знакомство, сотни выпитых вместе бутылок — оба были большие любители, да и в целом это была единая относительно либеральная советская среда 60-х годов. Я с Гамзатовым знаком не был, но именно его — тогда члена редколегии «Нового мира», но при этом человека близкого к власти, попросил Владимир Яковлевич Лакшин помочь мне с адвокатом, когда я уже был не только арестован, но даже был в лагере, а мой адвокат Юдович, собирался уезжать в Израиль и вел себя крайне осторожно. Таким образом я чувствовал себя обязанным Расулу. К тому же и дом у него был дивный по советским понятиям: большой двухэтажный, по нынешним — довольно скромный, но с замечательной коллекцией дагестанской (северо-персидской, по преимуществу) керамики, собранной женой Расула — Патимат, которая как выяснилось создала и возглавила большой художественный музей в Махачкале. Так что нам было о чем поговорить.

Но за столом, где был еще замечательный красавец — племянник хозяйки, сперва Расул, потом Патимат заговорили о том, как трудно живется аварцам в Азейрбаджане — племянник был родом из тех мест. Что бакинские власти пытаются всех аварцев сделать азербайджанцами, в аварских селах становится жить все труднее и труднее, родной язык практически под запретом, ни на какие административные должности аварцев не допускают. Это было повторением турецкой политики с курдами и черкесами. Однажды я спросил турецкого министра здравоохранения — очень либерального по местным меркам — сколько в Турции курдов.

— Не знаю, — ответил он. — Формально в Турции курдов нет и статистика не ведется. Есть немного армян, евреев и греков, у них свои школы, но они не имеют права служить в армии и занимать государственные должности. Все остальные — турки. Они вполне равноправны по закону, но никаких национальных школ, газет, издательств у них нет.

Однажды я спросил черкешенку, приехавшую на черкесский съезд, очень образованную, профессора стамбульского университета:

— Вероятно, у вас есть тоже, что при советской власти было в России у евреев — они тайком создавали курсы по изучению иврита?

— Нет, у нас нет и таких тайных школ. Дело не только в том, что они запрещены законом, но и преподавать там некому — язык черкесов у нас сохранился только на деревенском бытовом уровне.

Итак, я хорошо понимал Расула и Патимат, знал, как происходила азейрбаджанизация Нагорного Карабаха, как гнали всех попавшихся лезгин на фронт с армянами, так как это были люди второго сорта.

Поэтому я почти сразу сказал Гамзатовым, что защищать одних аварцев довольно трудно. Но границами в Дагестане разделены три народа: аварцы, лезгины и кумыки с Азербайджаном, а ногайцы — с другими регионами России. И можно провести серьезную международную конференцию о положении разделенных народов Дагестана. Я уверен, что смогу получить поддержку в Совете Европы, куда Азейрбаджан давно стремиться попасть. К кардинальным изменениям такая конференция в Махачкале с участием делегации из Страсбурга не приведет, но какие-то шаги навстречу европейцам Алиеву придется сделать.

Мы тут же решили, что Расул Гамзатов и я будем сопредседателями этой конференции, а я постараюсь получить поддержку ее в Совете Европы и заказать экспертные доклады о положении каждого из народов. Это был готовый очень любопытный для меня проект. Как я и ожидал в Стасбурге он не вызвал никакого сопротивления, в Махачкале все было несколько сложнее. Я встретился со всеми четырьмя лидерами национальных общин в Дагестане — лидер кумыкского объединения был человек редкостного ума и достоинства.

С помощью своего друга Али Алиева — в прошлом капитана первого ранга, замечательного и совершенно неподкупного человека, что уже и тогда не было особенно частым в Махачкале, добрался в ногайские степи Дагестана. Засуха в этих районах превращала в пустыни все больше и больше пахотных земель. Русские села мимо которых мы проезжали были уже полупустыми — кто мог на всякий случай перебрался в Россию. Для Дагестана это было катастрофой — русские не только были самыми образованной и трудолюбивой частью населения, но и русский язык был почти единственным связующим звеном у трех десятков очень разных народов Дагестана. А почти все крупные национальные объединения потихоньку создавали свои воинские формирования, чему позже очень помогли Степашин и Березовский, подготовив бросок Басаева на Дагестан и раздав, якобы для обороны, множество оружия местным жителям.

Но это было еще через несколько лет, а пока часть руководства Дагестана отчаянно сопротивлялась нашему с Расулом проекту. Председатель Национального собрания — вариант дагестанского президента — Магомед Али Магомадов, сказал мне, что он не допустит въезда делегации Совета Европы в Россию. Я с интересом спросил:

— А как это вы сделаете? Дагестанских таможенников в Шереметьеве посадите?

Другие лидеры Дагестана сочувствовали своим родичам в Азейрбаджане и мне скорее помогали. Конференция была уже почти готова и мы бы ее, конечно, провели, если бы не Расул Гамзатов. Когда мы — случайно так получилось, опять с Панкиным приехали в очередной раз в гости, Расул встретил меня прямо в дверях:

— Что это вы рассказываете о какой-то конференции? Я впервые об этом слышу и не имею к ней никакого отношения.

Борис Дмитриевич заметно опешил и даже Патимат, стоявшая за спиной маленького и толстенького мужа слегка покраснела. Только Расул, которого даже присутствие свидетеля и старинного своего приятеля совершенно не смутило, продолжал повторять:

— Ничего не знаю! Ничего не знаю!

Мы с Панкиным не захотели у Гамзатовых останавливаться и быстро ушли, не понимая, что же Расула так страшно испугало.

Потом Гусаев — сосед Али Алиева, ответственный в Дагестанском руководстве за СМИ и международные связи (тоже убитый через несколько лет) оказавшись случайно моим соседом в самолете со смехом мне рассказывал:

— Расула постоянно звали в Баку, но он все побаивался и не ехал. Но в Дагестане о нем помнили все меньше, а в Азербайджане обещали устроить его торжественный юбилей и он, поддавшись соблазну, поехал. Принимали его, вероятно, хорошо, но потом Алиев так на него кричал из-за вашей конференции, что Расул от страха забыл у него очки (это был всего лишь бывший народный советский поэт перед не просто президентом Азейрбаджана, но и членом Политбюро ЦК КПСС и генералом КГБ). И мне пришлось его очки потом привозить в Махачкалу.

1Уезжая она говорила мне, это было году в 90-м:

— Как жаль уезжать из Москвы. Здесь сегодня так интересно.

— Да, — согласился я, — нам тоже очень интересно. Хотя не совсем так, как Вам. Вы смотрите на клетку с удавом и кроликом и Вам интересно съест ли удав кролика. Кролику тоже это интересно, но не совсем так, как зрителю.

поделиться

This article has 2 Comments

  1. Сергей Иванович, по-моему, с участием Гайдара в выборах Путина Вы что-то напутали. Может быть, не Гайдар, а Хакамада?

    1. К сожалению, я ничего не напутал. Если Вам это интересно, спрашивайте не у меня, а проверяйте.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.