8. III конференция «КГБ: вчера, сегодня, завтра»

Я в эти дни был очень занят. Несмотря на разгром «Гласности» и «Советского писателя» мы, не имея офиса, смогли с первого по третье октября провести III конференцию «КГБ: вчера, сегодня, завтра». И как раз неподалеку от Белого дома – в разных залах Дома журналистов.

Это была первая конференция, все основные доклады которой были изданы в достаточно большом томе, вскоре продублированном и в английском переводе. Кроме пленарного заседания на конференции были четыре секции – практически параллельные конференции: «КГБ и армия», «КГБ и экономика», «КГБ и культура» и «КГБ и средства массовой информации». Книги эти стали довольно редки, но сейчас они есть в интернете, поэтому я не буду их пересказывать. Много любопытного, однако, было и за рамками докладов. С какой-то неприятной истории началось пленарное заседание. После моего вступительного слова, где я говорил о подготовке конференции, уже третьем разгроме «Гласности» я дал слово нашему сотруднику Илье Рыбальченко, с тем, чтобы он прочел присланный мне доклад Станислава Левченко — резидента КГБ в Японии, попросившего убежище в Соединенных Штатах. Поскольку Левченко считался корреспондентом журнала «Новое время», его доклад вполне соответствовал теме конференции, но так как он был перебежчиком и в СССР был осужден к смертной казни, пригласить его приехать я, конечно, не мог, да и он в малоизменившуюся Москву не поехал бы.

И вдруг сидевшая в зале журналистка Евгения Альбац (ныне главный редактор журнала «The New Times») почему-то считавшаяся крупным специалистом по КГБ, внезапно вскочила со своего места и начала кричать, что «нельзя допускать, чтобы здесь звучали доклады предателей, изменников родины». Я пытался ее урезонить, сказал, что здесь все имеют право голоса, что я сам попросил Левченко прислать нам свой доклад, но Евгения Марковна не унималась и продолжала кричать, что не допустит этого. И вдруг взорвался сидевший рядом со мной за столом президиума Александр Кичихин — полковник КГБ в отставке, который, правда, несколько позже Левченко, когда уже не надо было бежать в Америку, тоже ушел из КГБ, поскольку разуверился в идеалах и практике своей организации. Он встал и начал так же громко обвинять Альбац в том, что она сотрудник КГБ, которая пытается заткнуть им рот. Альбац несколько притихла, обвинять Кичихина в том, что и он предатель было невозможно, но перепалка и взаимные обвинения теперь уже между ними продолжались. Мне с трудом удалось их успокоить, сказать, что Кичихин без достаточных оснований обвиняет Альбац в сотрудничестве с КГБ.

Содержательный доклад Левченко, конечно, был прочитан.

Поскольку это были решающие дни в противостоянии Кремля и Белого дома, а так же успешного использования Гайдаром «полка солдат, способных стрелять в народ», в нижнем холле Дома журналистов постоянно был включен телевизор с хроникой боев возле Останкино и митингов в других частях Москвы (на Смоленской площади, на Тверской, вокруг Белого дома). И вдруг часа в четыре 3 октября трансляция прервалась, телевизор был включен, но у него пропала картинка. Это значило, что произошло что-то чрезвычайное и мы втроем — Джон Шенефилд — один из известнейших американских юристов, автор американского закона о ФБР и сопредседатель “BARassociations”, Николай Аржанников — полковник, кажется, МВД — руководитель профсоюза работников милиции — очень демократичного тогда, к тому же — депутат Верховного Совета — пошли к расположенному совсем неподалеку — всего в двух, правда длинных кварталах, Белому дому.

Новый Арбат был совершенно вымершим. Ни по одной из сторон улицы никто кроме нас не шел и не стоял. За Садовой стояли два или три грузовика, на одном было, кажется, пять мальчишек со свастиками на знаменах. Мы с Аржанниковым попробовали по этому поводу зайти в какое-то отделение милиции. Входная дверь была наглухо закрыта, когда мы начали стучать раздался вопрос:

— Кто такие, что надо?

Мы назвались, на имя Аржанникова никак не откликнулись, на мое забаррикадировавшиеся милиционеры ответили:

— И Григорьянца не пустим. Мы никого не впускаем.

Пошли дальше, к людям окружавшим Белый дом. Стояли тихо, хотя и довольно плотным кольцом. Депутатское удостоверение Аржанникова помогло нам пройти сквозь эту цепь и подойти к зданию мэрии. Оно уже было совершенно черным, сгоревшим, светились огни только на самом верхнем тридцатом этаже. На парапете какой-то парень лет тридцати, кажется, Баркашов выстроил перед собой десятка полтора юнцов лет семнадцати с тонкими цыплячьими шейками, но с настоящими милицейскими щитами, которые были больше их самих и, кажется, автоматами:

— Вон, где жиды окопались. Половина налево, половина направо и в атаку.

Шенефилд все пытался понять, что происходит, о чем говорят, а я больше всего боялся, чтобы кто-то не услышал его английской речи — Бог знает, что будет. Да и переводить не хотелось. На чьей стороне были ОМОН’овцы окружавшие Белый дом в этот день понять было невозможно. Стрельбы снайперов пока не было, да и бронетранспортеры появились лишь на следующий день незадолго до танков. Но из Белого дома уже никого не выпускали и мы знали, что некоторые (в том числе и вооруженные) люди уходят оттуда по канализационным люкам и выходят возле Киевского вокзала.

В связи с этим у меня была особая проблема: в последний момент к нам на конференцию решил приехать, по моему приглашению, Уильям Колби — бывший директор ЦРУ. Я не видел в этом ничего особенного: на первой конференции выступал бывший директор КГБ, на третьей — ЦРУ. Проблема была и в том, что так как решилось это в последний момент, да и приехал он к закрытию, выступления Колби не было в программе и для него пришлось устраивать в последний день специальный круглый стол, материалы которого не удалось записать и издать так как все технические службы из Дома журналиста разбежались. Главное же, Колби остановился в гостинице «Рэдисон-Славянская» неподалеку от Киевского вокзала, где и выходили люди, как говорили с оружием, бежавшие из Белого дома.

— Убьют или покалечат, не дай Бог, Колби, — с ужасом думал я, — и все будут считать, что я сознательно для этого заманил в Москву директора ЦРУ. Но с Колби, к счастью, ничего не случилось, он даже на такси смог добраться до Дома журналистов. Это был первый из числа регулярно проводимых нами в 1993-1994 годах круглых столов по законодательству (о них я расскажу ниже) и был посвящен формам парламентского и общественного контроля за спецслужбами, но оказался каким-то неудачным. Мало того, что запись велась на ручной магнитофончик, запись из которого пропала при последующем (четвертом) разгроме «Гласности», но и некоторые из выступлений участников, как я вспоминаю, были какими-то очень странными. Вдовин (из Ленинграда) привел и усадил за стол, не согласовав со мной, какого-то своего приятеля — мне не известного — реплики которого вызывали удивление у всех участников, да и сам он, как и Пустынцев, вполне знакомые мне люди, тоже говорили какие-то странные вещи. Когда через месяц Колби в письме попросил меня прислать список участников круглого стола, чтобы поблагодарить их, я самым невежливым образом на письмо не ответил, поскольку не понимал, какое впечатление на очень информированного человека могут произвести такие участники, а одного просто не знал. Да и офиса у «Гласности» все еще не было и собрать материалы было негде и некому.

Зато гораздо забавнее было утро этого же дня. Начались слушания по теме «КГБ и средства массовой информации». Первым я дал слово Геннадию Васильеву, известному корреспонденту «Правды» в Нью-Йорке, который сперва подробно рассказал, что не меньше половины корреспондентов советских газет и журналов заграницей — сотрудники КГБ, которые вообще не имеют о журналистике никакого представления, но что и от тех, кто в действительности является журналистом, то и дело требуют выполнения «специальных» поручений. Потом сделал вывод, что должна быть прекращена практика, как размещения разведки под крышей корпунктов, так и принуждения журналистов к несвойственной им деятельности.

После него выступил Юрий Кобаладзе из Службы внешней разведки и сказал, что журналистика неотделима от разведки и все должно остаться по-прежнему. Сидевший рядом со мной Майкл Уоллер — американский аналитик и историк спецслужб тихо спросил меня — можно ли рассказать как самого Кобаладзе выслали из Англии за шпионаж. Я ответил — «конечно» и Майкл подробно рассказал о том, чем занимался Кобаладзе в Англии (все это было хорошо известно из английской печати).

Кобаладзе тут же потребовал слова для опровержения и начал объяснять, что он был честным журналистом к шпионажу отношения не имел и все это была провокация. Но тогда было непонятно, почему же он теперь генерал-майор КГБ. Зал над Кобаладзе откровенно смеялся, Олег Калугин утешал его:

— Да, не переживай Юра — всякое бывает.

Главное же, Кобаладзе не мог уйти от насмешек, потому что Евгений Примаков — прислал его не столько для выступления, сколько для того, чтобы привезти к Примакову Уильяма Колби, в планы которого встреча с директором Службы внешней разведки совершенно не входила. Но Кобаладзе должен был его дождаться и попытаться уговорить.

Мне приходиться все это вспоминать о третьей конференции поскольку о ней, как и обо всех последующих (кроме клеветнического разворота о девятой в «Московских новостях») информации даже самой краткой уже нигде в печати не было. После второй была часовая передача по первому каналу телевидения Алексея Пиманова, обрывок которой мы случайно нашли в интернете. Там, правда не было сказано, что конференции проводит фонд «Гласность», ничего не было об их массовости и значении, да и я сам был показан где-то на третьих ролях, и все-таки это была единственная большая передача. Приведу, хоть это в какой-то степени повтор, написанный тогда комментарий:

«Среди небольших фрагментов, заснятых в самом зале — кадры с выступлением генерала Алексея Кондаурова — тогда начальника ЦОС КГБ и смех в зале. Этот эпизод нуждается в пояснении. Дело в том, что для выступлений на конференциях оргкомитетом приглашались люди самых разных, зачастую прямо противоположных взглядов, лишь бы они обладали бесспорным знанием предмета, о котором говорят. Не допускались (с любой стороны) люди, готовые бить себя в грудь, утверждая свои мнения, но не имеющие конкретной информации по теме. Выступавший мог высказывать любые мнения, никакого предварительного просмотра докладов, конечно, не допускалось, мог даже откровенно лгать но… с одним ограничением: после своего доклада он не мог сразу же уйти с трибуны, а должен был отвечать на вопросы, задаваемые из зала отнюдь не наивным слушателями. На каждую из заявленных в программе тем, мы старались пригласить и официального представителя КГБ. На пленарном заседании заранее подготовленный доклад прочел Алексей Кандауров, но ответы на вопросы из зала ему никто подготовить не мог и потому они были беспомощными и противоречивыми — тысячный зал начал над ним смеяться. Эти вопросы и ответы мы тоже опубликовали в стенограмме пленарного заседания. После того как Пиманов показал на всю страну смех над генералом КГБ, комитетчики перестали выступать с официальными докладами. Кстати говоря, Александру Яковлеву тоже было очень нелегко отвечать на вопросы из зала. Правда никто над ним не смеялся и делал он это в отличие от Кандаурова вполне достойно. В КГБ заранее выведывали программу конференции и присылали еще по офицеру — срывать чей-то конкретный доклад — с помощью криков с места и бессмысленных вопросов. Как правило, ничего не получалось, но после каждого из докладов один или два из таких «активных» участников тут же уходил — его работа была выполнена — подопечный закончил выступление. На вторую конференцию был послан еще и Жириновский, который сперва устроил драку с какой-то старушкой у входа в нынешнее здание Совета Федерации, где мы проводили конференцию, а потом кричал мне во время заседания: «Большевики тебя, Григорьянц, в тюрьме не доморили — я тебя из нее не выпущу». Когда его вывели, в Парке Культуры и отдыха он устроил митинг «В защиту КГБ от Григорьянца». Собрал, говорили, человек тридцать.

Все интервьюируемые Пимановым на этом ролике — авторы докладов на I и II конференциях, некоторые — Татьяна Заславская, Галина Старовойтова, Алесь Адамович — члены оргкомитета. Почему-то оказавшийся в центральной роли в передаче Пиманова Александр Подрабинек, на I конференции выступал лишь в дискуссии, а на II — не выступал вообще. Сейчас уже не помню, но, возможно, я и не приглашал его. В свое время известный деятель диссидентского движения, автор книги «Карательная медицина» о преступлениях советских психиатров, занимавшихся «излечением» в сумасшедших домах многих инакомыслящих, он как-то заметно изменил свои взгляды после освобождения из лагеря. Все что делал тогда Сахаров, делал фонд «Гласность» и некоторые другие ему, как правило, не нравилось и он умело хотя и без большого успеха дискредитировал нашу работу. Здесь его характерное и талантливое интервью выглядит на первый взгляд гораздо более радикальным и смелым, чем все, что мы делаем. «Как можно себе представить — восклицает Подрабинек, – чтобы в послевоенной Германии проходили конференции «Гестапо: вчера, сегодня, завтра», выступал Эйхман и говорил «не надо ворошить прошлое». А здесь дают выступать с демократических трибун вчерашним чекистам, у которых руки по локоть в крови».

Подрабинек странным образом забыл, что в СССР Нюрнбергского процесса ни тогда, ни теперь не было. В отличие от гестапо — Комитет государственной безопасности преступной организацией ни один суд не назвал, и кроме Крючкова ни один из его сотрудников арестован не был. Напротив под жалобные вопли о «разрушении КГБ» комитетчики все с большим успехом занимали командные посты в Кремле, Белом доме, Государственной Думе, куда при советской власти их, кстати говоря, не допускали. А уж о частном бизнесе и говорить было нечего. То, что происходило в России напоминало перитонит у тяжело больного человека— гной из лопнувшей опухоли, разливался по всему российскому организму. Сотрудники КГБ от контроля за советским обществом заметно переходили к прямому управлению в стране, этого, к сожалению, многие тогда не понимали, но мы пытались объяснить. Мы все жили и остаемся не в реальной послевоенной Германии, упоминаемой Подрабинеком, а в той гипотетической, где Гитлер вовремя умер, Гиммлер успешно занял его место и приступил к «радикальным реформам». Конференции «КГБ: вчера, сегодня, завтра» были первыми и до сих пор единственным публичным обсуждением преступлений КГБ в прошлом и угрозам исходящим от него будущей России. Даже начать его было непросто, мое объявление о начале проведения конференций о КГБ на «Конгрессе российской интеллигенции» тут же привело к почти удавшейся попытке убийства нашего адвоката — Татьяны Георгиевны Кузнецовой и водителя Александра Морозова по дороге из Москвы в Калугу (в областное управление КГБ). Потом было и многое другое.

Из девяти конференций «КГБ: вчера, сегодня, завтра» полностью изданы материалы лишь трех (третьей, пятой и восьмой). Постепенно мы будем вводить в интернет и эти книги и уцелевшие остатки материалов других конференций и связанных с ними круглых столов по законодательству о спецслужбах, проводившихся фондом “Гласность” в это же десятилетие 1993-2002 годы. Возможно, удастся найти и какие-то фрагменты видео-съемок на конференциях. В ФСБ, говорят, есть полный комплект записей, но об этом я знаю только по слухам. У нас уцелели две-три еще не приведенные в порядок кассеты. Надеюсь, что и до них дойдут руки».

В чем-то он повторяет уже написанное, в чем-то нет. Но главное — является преамбулой к полутора годам гораздо более аккуратной борьбе КГБ и теперь уже «доверенных лиц» устроившихся при власти и с «Гласностью» и с конференциями и регулярно проводимыми юридическими «круглыми столами». Их было даже больше, чем конференций (шестнадцать, кажется), участвовали в них крупнейшие русские (да и не только) юристы, члены Конституционного суда, депутаты Государственной думы, ведущие сотрудники Института государства и права. В двух изданных томах меньше половины материалов — все остальное было уничтожено при разгромах. Все основные законы о правах человека и российских спецслужбах обсуждались на круглых столах «Гласности», точнее созданного нами Центра по информации и анализу работы российских спецслужб. Второй круглый стол (доклады его тоже не уцелели) был посвящен все более откровенному и растущему влиянию в России спецслужб и законодательству о них. Замечательно, что в нем принял участие и бывший директор КГБ Виктор Бакатин и руководитель аналитического управления при нем, потом, естественно, с позором уволенный, но единственный, кто ненадолго вернулся во властные структуры (благодаря маршалу Шапошникову) — полковник Виктор Рубанов. В это время он был заместителем секретаря Совета Безопасности России. Но все наши анализы и рекомендации вполне игнорировались Ельциным и Гайдаром, выстраивавшими под демократическую демагогию и запугивание российского общества и окружающего мира теперь уже не угрозой фашизма — для нее время прошло, неизбежной якобы реставрацией коммунизма, даже не просто авторитарный, а очень жесткий диктаторский режим. Главных задач у них было две:

— Законодательно оформить свое правление и нерушимость власти.

— Завершить уничтожение остатков демократических институтов в России.

Сразу же после разгрома Белого дома уже не только Кремль, но и большинство либеральных демократов ринулись создавать для Ельцина вполне авторитарную конституцию. Впрочем, на этот раз демократии страшно угрожал уже не Баркашов, уже не Хасбулатов, а беспощадный Зюганов. Он был уже третьей страшилкой.

В результате вложения громадных денег и созыва декоративного конституционного собрания, куда я, конечно, не пришел, удалось добиться победы над страшно-ручным Зюгановым, все-таки, конечно, с большим количеством фальсификаций. Я никогда в своей жизни не голосовал, но не могу забыть замечательный рассказ генерал-полковника Стаськова, относящийся, правда, к чуть более раннему времени:

— Был я тогда еще командиром дивизии. Получил из штаба приказ — собрать офицеров и всем разъяснить, что голосовать надо за Жириновского. Как было приказано, всех собрал, объяснил за кого голосовать, поручил провести в подразделениях разъяснительную работу. Все казалось бы хорошо, а начали смотреть бюллетени — семьдесят процентов проголосовало за партию любителей пива, тридцать — за партию женщин. Ну мы, конечно, сообщили, что девяносто пять процентов проголосовало за Жириновского.

Впрочем, в этот раз я впервые в жизни участвовал в выборах, но не в роли избирателя, а кандидата в депутаты. Делать мне после разгрома «Гласности» на Поварской и проведения III конференции «КГБ: вчера, сегодня, завтра» было совершенно нечего, офиса не было, прокуратура декоративно занималась следствием, Ельцин что-то постоянно лгал писателям, обещая вернуть им издательство, и, конечно, это не было сделано, а тут меня начали уговаривать выдвинуть кандидатуру во вновь создаваемую Государственную Думу и даже предлагали на это, как я теперь понимаю, очень скромные деньги — несколько десятков тысяч долларов. Я не минуты не веря в успех, но готовый сделать все, что смогу, согласился, был снят офис в гостинице «Академическая». Моим районом был классический район КГБ в Москве — проспект Вернадского, Мичуринский, Ленинский проспект, что было особенно забавно. Как меня зазывали на тайные совещания КГБ я уже рассказывал, но наиболее интересным для меня были прямые диалоги с избирателями на шести существовавших в этом районе кабельных каналах. Кроме меня никто этого не делал — или не выступал, на кабельных каналах вообще (впрочем, у них были всесоюзные). Или весь час занимали своей доморощенной программой. А я с громадным удовольствием занимал своим выступлением не больше пятнадцати минут, а потом сорок пять минут вел прямой диалог со зрителями — иногда вполне недоброжелательными («чего ты, армянин, намерился лезть в нашу Думу»), но мне совершенно нечего было скрывать, ни от одного вопроса не было нужды уходить и все собеседники были очень для меня интересны. Ведь это был очень редкий в моей жизни опыт: я, конечно, много выступал по радио и телевидению (в основном не русском), выступал на множестве конференций, но время всегда надо было экономить и для других, полемики не было никогда. На митингах выступать я избегал. А здесь был такой свободный и замечательный опыт.

На одну из встреч с избирателями приехал Невзоров с аппаратурой и потом эта достаточно беспомощная съемка была показана по какому-то из центральных каналов со злобными комментариями Жириновского, для которого, видимо, и делалась.

На выборах, где наши плакаты, конечно, повсюду срывались чаще всего милицией, а подтасовки были так наглы и очевидны, что о них и вспоминать противно, я, естественно, не победил, а занял из десяти кандидатов четвертое место и даже это было удивительно. Победил уже ставший заместителем Лужкова Никольский, сыгравший такую зловещую роль в тбилисской трагедии.

поделиться

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.