6. Эпопея с «Советским писателем» и третий разгром «Гласности»

Конечно, не вся. Сергею Владимировичу Михалкову наступающее «время большого хапка», как он говорил, бесспорно нравилось, коммунистам давало иллюзорные надежды на возвращение или единение с новой властью, только Булату Окуджаве, Фазилю Искандеру, Римме Казаковой — на самом деле большинству московских писателей, казалось, что еще можно и нужно бороться за демократию. Произошел естественный раскол на Союз писателей РСФСР (с Михалковым, Бондаревым, множеством секретарей союзов писателей и чиновников от литературы в каждой области России) и Союзом писателей Москвы. Происходили разнообразные суды и споры по поводу зданий, имущества Литфонда — подробностей я не знаю — вероятно, кто-нибудь о них напишет. Я внезапно оказался участником борьбы за издательство «Советский писатель», которое тоже было собственностью Союза писателей уже несуществующего СССР. В высшей степени достойные и либеральные редакторы, художники, корректоры издательства провели общее собрание и на место партийного директора Жукова избрали одного из редакторов — симпатичного и доброжелательного Валерия Шашина, переименовав издательство в «Знак СП». Но администрация и Союз писателей РСФСР сдаваться тоже не желали, документы и печати «Советского писателя» уже зарегистрированному директору «Знака -СП» не передали, даже кабинетов не освободили, и провели свое собрание, где из сотрудников издательства были в основном бухгалтеры и немалая хозчасть, и организовала свое издательство «Современный писатель», куда в правление вошли единственный человек из «Советского писателя» Михаил Числов, какой-то очень агрессивный журналист то ли от Проханова, то ли из «Савраски» (газеты «Советская Россия») и никому не известный ни в Союзе писателей, ни в издательстве — Ларионов, которого все считали просто бандитом (сейчас его и судят за какие-то махинации) — он и занял кабинет генерального директора и получил все документы «Советского писателя».

Может быть эти два издательства в одном доме и могли бы как-то договориться, тем более, что демократическому «Знаку СП» реально не помогал никто, но на словах и Ельцин и его помощники Филатов и Красавченко, и министр тогда по печати Михаил Федотов уверяли в своей поддержке, а Ларионов, который вовсе не собирался издавать никаких книг, а интересовался только возможностью торговли большим домом в центре, уволил всех редактров. От возмущения редакторы Валентина Алимова, Ирина Ковалева и Валерия Бузылева (дочь полковника Карповича, о котором я уже писал) отказались уходить из издательства и начали голодовку. Из мужчин никто их не поддержал. Голодающим все сочувствовали, о них писали, телевидение брало интервью, но никто не помогал.

Союзу писателей занятому множеством других споров было не до их издательства. Администрация Ельцина была на словах, конечно, на стороне демократов, но никто и не думал им помочь. Шашин, договорившись, что несколько комнат им оставят, от волнений слег в больницу, Михаил Фадеев — не считал себя борцом. Тогда редакторы, кажется, в первую очередь Ольга Ляуер, которые видели, что единственный, кто еще борется в Москве — это фонд «Гласность», предложили сперва Фадееву, то есть коллективу издательства, а потом и Союзу писателей сперва избрать, а потом и утвердить меня генеральным директором «Знака СП» тем более, что когда-то я недолго заведовал отделом критики в журнале «Юность», а потом три года издавал и редактировал журнал «Гласность». И во время второй конференции о КГБ Валентин Оскоцкий, как член правления Московского союза писателей мне это предложил. Неожиданостью для меня это было полной, за борьбой в «Советском писателе» озадаченный множеством забот «Гласности» я почти не следил, ни с кем в издательстве знаком не был. Но это была их инициатива, это была общая борьба и я подумал, что такое объединенние сил может оказаться полезным. Союз журналистов, кроме Павла Гутионтова к «Гласности» относился с откровенным страхом, можно было попробовать, что получиться из сотрудничества с Союзом писателей. К несчастью, ошибались и редакторы и писатели, а в значительной степени — и я тоже. Противостояние в «Советском писателе» было, конечно, вполне идеологическим, было борьбой со старым партийным руководством, но само-то руководство боролось, по крайней мере на этом этапе, не за возможность издавать «Цемент» Гладкова и «Как закалялась сталь» Островского, а за право распоряжаться замечательным домом в самом центре Москвы, сдавать, а может быть и продавать помещения, чем они и занялись после победы, кажется, правда с уголовным завершением в конце концов. Изданием книг они не занимались, хотя бы потому, что ни одного ни литературного, ни технического редактора с ними не было, но их это и не заботило. И потому это был имущественный спор, в котором, может быть, и найден был бы хоть какой-то компромисс. Но когда я стал генеральным директором второго, созданного всеми редакторами и Союзом писателей, и зарегистрированного Комитетом печати издательства «Знак СП» у писателей кроме окололитературных коммерсантов появился новый противник — КГБ и все стало еще хуже.

Но и для «Гласности» все это было лишним бременем. После двух конференций «КГБ: вчера, сегодня, завтра», конечно, нас все равно бы вновь разгромили, но до этого я хотя бы не получал домов, выделенных «Гласности» Поповым и Заславским, не покупался санаториями Шмакова, а тут к нашим проблемам прибавились еще и эти. Пару месяцев в КГБ выжидали, может быть надеялись, что я и впрямь займусь имущественными делами. Но мы с Фадеевым вместо этого тут же попытались начать какие-то издания, а главное — в пяти открытых нами комнатах (из пятидесяти в здании) работали не только редакторы, но и готовилась следующая конференция о КГБ, издавался бюллетень «Государственная безопасность и демократия», каждое утро был готов очередной выпуск «Ежедневной гласности». Работало уже человек тридцать — сорок и было ясно, что все потихоньку наладится.

Терпение КГБ закончилось быстро и в конце июля мне сказали, что по издательству бродит какой-то человек, называющий себя электромонтером, но мало на него похожий и приехавший на BMW, что было в девяносто третьем году большой редкостью. Я попросил привести его ко мне и он, как ни странно, сразу же пришел. Был это хорошо одетый человек лет пятидесяти пяти (фамилия его пропала вместе с разграбленным в очередной раз архивом «Гласности»), повторивший мне, что он проверяет состояние электропроводки в здании. Довольно быстро выяснилось, что никакого подтверждения о месте работы у него нет и он не знает, где находится его районное управление, а я уже все это знал, занимаясь и хозяйственными делами издательства. Я попросил секретаря вызвать милицию. Монтер почему-то очень взволновался — бежать через комнату секретарей, да еще с третьего этажа немолодому человеку было неудобно и он начал меня уговаривать милицию не вызывать. Мне было очень забавно, что же он мне скажет, секретаря набиравшую номер, я попросил на пару минут погодить, но от самого этого желания не отказывался. «Монтер» минут десять юлил, почему-то говорил, что я должен его пожалеть, но после бесплодных уговоров сказал — «ну хорошо, я вам все объясню» и вынул удостоверение полковника КГБ. По-прежнему, он, однако, не мог мне объяснить, что он тут делает и зачем пришел.

Я позвонил Кандаурову, который стал уже генералом и начальником центра общественных связей КГБ, и сказал, что у меня здесь их полковник, выдающий себя за электромонтера. Кандауров попросил дать ему трубку, говорили они минут десять, но из слов полковника была ясно произнесена лишь его фамилия, после чего «монтер» вернул мне трубку. Кандауров врал мне так же, как до него Савостьянов после второго разгрома «Гласности». Говорил, что этот полковник из КГБ уже уволен (но удостоверение — я посмотрел — было продлено два месяца назад), уговаривал меня «монтера» отпустить, милицию не вызывать, обещал, что ничего подобного больше не будет. Я, конечно, ничему не поверив, отпустил «монтера». Да и что я мог сделать, все равно его отпустила бы милиция. Вскоре стало ясно, что именно этот полковник командовал операцией по третьему разгрому «Гласности» (а за компанию и издательства) и «осматривал поле боя».

Дальше все уже было просто. Дней через пять ко мне пришел начальник нанятой нами охраны и попросил увеличить оплату в четыре раза. Денег таких у нас не было и я отказал. Но было ясно, что кто-то с ним ведет переговоры. Недели через две у дверей издательства появился милицейский пост, кроме нашей охраны. Кто и для чего его поставил выяснить я не смог. Однажды вечером, кажется, 12 августа, после ухода сотрудников по домам при якобы спящем охраннике (именно его меня попросил взять на работу тесно связанный с КГБ, теперь зам. Председателя комитета Госдумы по безопасности, тогда журналист «Московского комсомольца» — Хинштейн) в здание ворвались десятка полтора молодцов с Ларионовым, Ильей Константиновым, Прохановым, еще кем-то из «правых». Охранника выкинули, вломились в наши комнаты и начали вскрывать сейфы, заявив, что никого из «Знака СП» и «Гласности» здесь больше не будет. Ох, все это я уже слышал и в 1989 году в Кратово и в 1992 году на Остоженке. Время, как будто бы менялось, а КГБ, якобы реформированный, оставался прежним. Любопытно, что Илья Константинов через два месяца был одним из руководителей штурма и захвата мэрии. Может быть, в «Советском писателе» была только их разминка, первый шаг. Но о Белом доме в октябре девяносто третьего года я буду писать чуть позже.

Я с Димой Востоковым приехал к часу ночи, когда все было захвачено, все сотрудники — изгнаны, нас в издательство тоже не впустили. Часа через два по едва освещенной Поворской мы шли назад к Садовой и вдруг на большой скорости черная «Волга» съехала на тротуар и попыталась сбить нас. Как когда-то в Лондоне, но теперь вдвоем с Димой мы успели вскочить на лестницу какого-то подъезда. «Волга» съехала с тротуара и умчалась.

Через девять лет, готовя последнюю девятую конференцию «КГБ: вчера, сегодня, завтра» я решил поговорить о теме «Участие спецслужб в управлении страной» с Александром Прохановым. Он очень удивился моему звонку, но охотно согласился встретиться, около часа в своей редакции рассказывал мне частью полезные, частью бесполезные вещи и когда я уходил, любезно подавая мне пальто и помогая одеться, он, стоя у меня за спиной, вдруг сказал:

— А ведь я пытался вас убить. Помните ночь после захвата «Советского писателя». Это я был в машине, увидел вас, идущих, и решил, почему не попробовать.

Такими бывали советские писатели — «соловьи Генштаба» из Союза писателей РСФСР. Впрочем казалось бы совсем другой, приехавший из эмиграции и ныне самоотверженный борец за свободу и конституцию Эдуард Лимонов, правда, в газете того же Проханова, через неделю разразился разоблачительной статьей о том, что было найдено в сейфах Григорьянца, к примеру «чудовищная бумага малоизвестного писателя Солженицына в поддержку Ельцина». Тем не менее, конечно, не Проханов и не Лимонов полтора месяца разбирали архив «Гласности». Только в моем кабинете в здании издательства по ночам горел свет. Молодые люди из «Гласности» дней через десять попытались силой вернуться в свои помещения, но под руководством «монтера» — полковника КГБ издательство уже было превращено в крепость.

До этого, все годы после освобождения, в восемьдесят седьмом я по преимуществу имел дело с тысячами людей валом валивших и писавших в «Гласность»: диссидентами, независимыми профсоюзами и демократическими организациями. Диссиденты, почти полностью поверившие в то, что они победили, были совсем безнадежны, профсоюзы и многочисленные в конце 80-х годов демократические организации (а их рупором и был «самиздат» в периодике — сотни газет и журналов по всей стране) во многих случаях отчаянно боролись, несколько профсоюзных лидеров были в эти годы убиты, другие — куплены, третьи выжаты с помощью интриг — силы были явно неравны. И с профсоюзами шахтеров, летчиков и авиадиспетчеров «Профсоюз независимых журналистов», появившийся по инициативе «Гласности», которым я и руководил, создал — «Конференцию свободных профсоюзов России». Но даже вчетвером, представляя довольно мощную общественную силу — четыре наиболее влиятельных профсоюза, мы очень мало могли сделать для сохранения хотя бы зачатков демократии в России. Каждый профсоюз громили по одиночке и при этом на всем пространстве необъятной России. Особенно тяжело приходилось шахтерам и журналистам, независимые газеты и журналы в 90-92 годах громили по всей стране, независимых журналистов зверски избивали. После двух лет работы я вынужден был прекратить съезды независимых журналистов, свою работу в «Конфедерации свободных профсоюзов России», потому что независимой печати больше не было – все было разгромлено. Как была «Гласность» — первым в годы перестройки независимым журналом, так отбивавшиеся из последних сил агентство «Ежедневная гласность», бюллетени «Правозащитный вестник» и «Государственная безопасность и демократия» оставались последними из них. Где-то продолжала существовать «Экспресс-хроника», но она почему-то никому не мешала, ее никто никогда не трогал и характер ее был мне непонятен.

Замечательно, что практически ни разу их не защитила теперь уже совершенно свободная (бывшая советская) печать. С нескрываемым пренебрежением они относились к своим менее профессиональным, но зато совсем не думающими о доходах и даже о своей безопасности «самиздатчикам». А в признанной по-прежнему официальной прессе и телевидении заработки заметно росли, журналистское российское сообщество находилось в состоянии безудержного восторга, но все более точно знало – за что платят деньги, а за что – нет. Конечно, и вооруженный захват в центре Москвы издательства «Советский писатель» и фонда «Гласность» не был замечен ни одной газетой, ни одним телевизионным каналом.

В это время было особенно серьезное занятие – разработка и принятие закона о свободе печати, о запрете цензуры в новой России. Его либеральными разработчикам не приходило в голову не только то, что подлинная свобода печати уничтожается на их глазах, но даже и самое общее теоретическое соображение, что свобода печати может опираться, может быть сохранена только в условиях демократии. Иначе все это не более чем саморекламный и рекламирующий авторитарный режим вполне злонамеренный информационный шум.

Недавно я был приглашен на юбилейную конференцию в Московский международный университет, где не мог не присоединиться к восторженным отзывам об этом законе. Я сказал, что он почти так же замечателен как сталинская конституция и имеет почти такое же отношение к свободе печати, как конституция 37-го года к демократии в СССР. Михаил Александрович Федотов почему-то обиделся, но к несчастью я был единственным. А тогда русские журналисты не понимали, что все чаще продаваясь, а, главное, не защищая других, они сами становятся все более беззащитными.

Точно так же были совершенно неспособны к защите даже самих себя и лучшие, наиболее приличные русские писатели. Я уж не говорю о том, что на заседаниях правления Виноградов, Турков, Савельев наперебой уговаривали меня ничего не делать, не сопротивляться, ждать пока все само решится. Алесь Адамович и Валентин Осоцкий были чуть более реалистичны, но были в меньшинстве, да и сами ни в чем не были уверены. Между тем в то время даже просьбами, но они должны были больше походить на требование вернуть им издательство, либеральные писатели многого могли добиться. Ельцин сам позвал их на встречу в Кремль поскольку очень еще нуждался в идеологической, публицистической поддержке. Писатели ее покорно обещали (Булат Окуджава отказался к нему идти), но попросили так жалко и униженно, что Ельцин, игравший в крупную и кровавую игру за свою власть, с весны готовясь к разгрому парламента, понял, что не они – игроки в этой партии.

Я не оправдываю журналистов, которые не заметили разгрома на Поварской — в эти месяцы им было о чем писать, в особенности, если бы они все видели и писали здраво. Как ни жаль прокоммунистическая печать была более правдива и реалистична в то время, но в ней была такая беспредельная злоба и жажда реванша, что и в ней оказывалось мало здравого смысла. Меня в той же газете «День» Проханова изображали перевернутым вверх ногами и прямо угрожали убийством, «Советская Россия» мало от «Дня» отставала. Впрочем и либеральная «Независимая газета», «Сегодня», «Открытое радио» всячески изощрались в рассказах о том, что конференции о КГБ (переполненные) не вызывают никакого интереса, а единственное, что заслуживает там внимания – не выступления Бакатина, Яковлева, Войновича и Калугина, а официальные доклады нынешних майоров и полковников. Независимая, народная печать, повторяю, уже была уничтожена.

Но когда человек пять наших молодых сотрудников сделали попытку вернуться в наше здание, их попытка была отражена. Издательство за эти дни превратилось в крепость, а главное, вот тут газета «Известия» (тогда якобы либеральная) нашла место, чтобы разразиться громадной клеветнической статьей в адрес «Гласности». Потом оказалось, чтоприятелем дочери Лациса (тогда заместителя главного редактора) оказался десантник, участвовавший в захвате «Советского писателя» и в дальнейшей, профессиональной, в отличии от нашей, его охране.

Так или иначе Лацис и Голенбиовский не постеснялись послать ко мне — редактору травимой со всех сторон «Гласности» — журналиста Королькова, чтобы и с «либеральной» точки зрения во всем нас осудить. Корольков пришел, часа два меня расспрашивал, все записал, но поскольку обругать нас было не за что, и гордое сотрудничество российских либералов и КГБ легко не получалось, очень много вранья и клеветы прибавил от себя. Не знаю, с ведома Лациса и Голенбиовского или по своей инициативе.

Статья без труда опровергалась немногими документами все же составленными прокуратурой после захвата здания, поэтому мы написали заявление в суд о распространении клеветы газетой «Известия». Тут они всполошились. Судиться вообще не сладко, да еще с «Гласностью», у которой репутация яснее, чем у «Известий», да еще в заведомо проигрышной ситуации. Сперва меня уговаривал их юрист простить им ошибку. Потом начал уговаривать Голенбиовский. Лацис держался в стороне, да и я потом делал вид, что не знаю степени его участия и даже позвал через пару лет на одну какую-то из наших конференций, куда он послушно пришел и сделал средней бессмысленно российской либеральности (так, чтобы не ссориться с властью) доклад.

Но главное, мне было не до судов. Офиса у «Гласности» уже в третий раз не было, весь архив и оборудование опять были в руках КГБ, а надо было хоть на квартирах продолжать издание «Ежедневной гласности», печатать том III конференции «КГБ: вчера, сегодня и завтра» м готовить следующую.

Я согласился с предложением Голенбиовского о том, что «Известия» без всякого решения суда опубликует опровержение собственной статьи и извинения. Опубликовали. Но опровержение было небольшое, малозаметное, а клеветническая статья громадная, почти на целую полосу и все это на самом деле было характерной иллюстрацией того, как российское общество ельцинского времени приспосабливалось в начале 1994 года — после «Белого дома» как могло к новой более кровавой чем советская последних лет власти и уже почти открыто ненавидело тех, кто не желал приспосабливаться.

поделиться

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.