5. Реклама Гайдаром «русского фашизма» и конференции «КГБ: вчера, сегодня, завтра»

Но в конце того же девяносто второго года необходимо рассказать о первом конгрессе русской интеллигенции, проведшем в ноябре по идее и под руководством Валентина Дмитриевича Оскоцкого — одного из сопредседателей и Союза писателей Москвы и писательской организации «Апрель» — тогда, пожалуй, важнейших центров еще удерживавших наследие русского либерализма. Вообще русские писатели, в отличие от советских, группировавшихся вокруг Михалкова и Бондарева в Союзе писателей РСФСР, даже не понимая этого (тоже считая, что это они победили) оказались просто на линии фронта в непосильной борьбе за демократию в России, что и стоило жизни редактору «Литературных новостей» Михаилу Иодковскому (но об этом — позже), дважды был зверски избит, практически изувечен, и Валентин Дмитриевич. Этот тихий и спокойный человек обладал не только поразительным мужеством и независимостью, но еще и почти необъяснимо деятельным умом, который и делал его инициатором многих важных общественных движений того времени.

Причиной созыва одной из важнейших его инициатив — «Конгресса русской интеллигенции» было гораздо более ясное, чем у делегации в Амстердаме (а может быть, прошло несколько месяцев и все стало более определенным) представление о том, что разговоры о победе демократии и реальное положение в России имеют все меньше общего. Этот грандиозный конгресс, собравшийся в самом торжественном зале Москвы — колонном зале Дома Союзов (в прошлом — Дворянского собрания), где встретились и выступали самые известные и достойные люди России (естественно, с советских времен) ко второму дню начал приобретать какое-то для меня неожиданное направление.

Выступления о победе демократии, о ближайших задачах, даже о некотором расхождении слова и дела у новых властей вдруг смениось одной и той же нотой. По-моему, подряд выступавшие Егор Гайдар и Александр Яковлев говорили практически только об одном — об угрозе фашистского переворота и почти неминуемой, и уж во всяком случае близкой опасности для государственности в России.

Александр Николаевич в это время был далек от власти, информацию черпал из популярных газет и телевизионных передач, а там, действительно, было множество передач и статей на эту тему, на мой взгляд вполне бессмысленного и панического свойства. Но Гайдар был, хотя и очень склонный к панике, все же премьер-министром России. У него должна была быть более достоверная информация или его сознательно поддерживали в этом паническом состоянии.

Между тем то, что я знал, получая и редактируя ежедневные сводки «Е.Г.» никак не по подтверждало эти глобальные опасения. С Васильевым и обществом «Память» я был знаком еще в конце восьмидесятых годов. Это была откровенно, беспомощная и нищая декорация. Васильев даже у меня просил помощи и поддержки, поскольку не имел ее просто нигде (видимо, в КГБ, где у него явно были связи, его откровенно презирали) и два десятка его адептов сами шили довольно аляповатые знамена под дешевенькой литографией с портретом Николая II. Впрочем, первое «общественное» выступление Ельцина году в 1989 было на митинге именно «Памяти».

Я уже писал о том, что уволенный мной Алексей Челноков после унизительных для него уговоров оставить его работать в «Гласности» через месяц объявился в качестве спецкора в «Известиях». Написанный им громадный подвал в газете был посвящен тренировочным лагерям юных фашистов в Измайловском парке. Поскольку Челноков никакого доверия не внушал, а сюжет был любопытный, я попросил кого-то из сотрудников поискать эти военизированные площадки. Найти ничего подобного не удалось, но я еще не делал никаких выводов — может быть плохо искали, хотя в последующие годы никакие специально тренированные штурмовые фашистские группы нигде не появлялись. Впрочем, как я уже упоминал, по рассказу (мне) Проханова, он с Кургиняном еженедельно писали и печатали в самых популярных газетах «планы» государственных переворотов и свержения законного правительства.

В конце восьмидесятых годов была еще одна характерная история, в которой я уже прямо принимал участие. Создавалось какое-то крупное национальное еврейское объединение, может быть «Еврейский национальный конгресс». Для проведения учредительного собрания были куплены все билеты в кинотеатр документальных фильмов на Арбате. Но когда выяснилось, что там будет происходить, кинотеатр закрыли на ремонт. Попробовали договориться с одним клубом, с другим — прямо нигде не отказывали, но на деле оказывалось, что то ли света нет, то ли сцена обрушилась. В конце концов двое инициаторов уже никому другому об этом не говоря, но сговорившись между собой по телефону, поехали заключать договор об аренде в один из клубов, где директор заранее ничего не знал, но человеком был приличным и кому-то знакомым. Приехав, они обнаружили весь двор клуба засыпанным антисемитскими листовками, на дверях всюду красовались свастики. Запуганный директор клуба, естественно, им отказал, а инициаторы как это было тогда нередко, приехали в «Гласность». О том, что они собираются ехать именно в этот клуб, никто не знал, инициаторы говорили только друг другу по телефону. Было очевидно, что листовки были результатом подслушки, которую в те времена вело только КГБ. Я не просто написал заявление, но и пошел с ним к прокурору Москвы. Отрицать, что КГБ инициирует деятельность антисемитских организаций в разнообразных собственных целях было невозможно, но по грустному лицу прокурора (не помню, кто тогда был, но ему это явно не нравилось) было очевидно, что сделать он ничего не может.

Схожий рассказ я услышал и от известного историка советской эпохи Виктора Тополянского, который был хорошо знаком с генерал-лейтенантом Львом Александровичем Безыменским. В 1989 году в районе метро «Аэропорт» (месте, где в советские годы были построены многочисленные дома для наиболее зслуженых членов Союзов советских писателей, художников и композиторов) были кем-то разбросаны антисемитские листовки с призывами к еврейским погромам. Лев Александрович очень этим обеспокоился и прежде чем прямо идти в идеологический отдел ЦК партии решил посоветоваться со своим приятелем — начальником Пятого управления КГБ Филипом Бобковым. Но тот его успокоил — нет смысла волновать руководство, это мы сами разбросали, чтобы проверить реакцию населения.

Не менее странным было тогда очень нашумевшее трагическое «дело Осташвили-Смирнова», который придя в зал Союза писателей начал выкрикивать какие-то антисемитские лозунги. Естественно, это вызвало чудовищный скандал, множество возмущенных статей в прессе, в отношении самого виновника было возбуждено уголовное дело о хулиганстве. Вот как описал Андрей Кирпичников в «Ежедневной гласности» от 25 июня 1990 года первое судебное заседание (фотографии полностью подтверждали описанное):

«МОСКВА (Андрей Кирпичников). 24 июля в московском городском суде состоялось первое слушание дела по обвинению К.В. Смирнова-Осташвили, одного из организаторов погрома в Центральном доме литераторов. Задолго до начала процесса зал был полон. Среди присутствующих выделялась большая группа юнцов в черных рубашках, кожаных куртках со значками с изображением Георгия Победоносца. К началу слушания сторонники Осташвили занимали примерно половину зала.

Состав суда: председатель — Муранов С.А., народные заседатели Щербаков и Балашов, прокурор Колесникова А.А. И адвокат Бейрулина С.В.

Прежде всего Осташвили потребовал, чтобы Ю. Черниченко покинул место рядом с прокурором и заявил протест против выступления Ю. Черниченко в роли общественного обвинителя. Затем Осташвили сделал заявление об отводе адвоката С.В. Бейрулиной, мотивировав это не личными или профессиональными качествами, а ее принадлежностью к Московской городской коллегии адвокатов, состоящей, по словам Осташвили, более чем на 65% из евреев. «До тех пор, пока в МГКА сохраняется этот национальный перекос, — сказал Осташвили, — он не будет пользоваться услугами московской адвокатуры.» К. Осташвили призвал суд и присутствовавших западных корреспондентов дать ему возможность нанять адвоката в демократической западной стране, в частности, в Швеции, Финляндии или Швейцарии. Адвокат С.В. Бейрулина и прокурор А.А. Колесникова признали это желание правомочным, однако суд, после короткого совещания признал заявление подсудимого необоснованным и просьбу его отклонил. С этого момента обстановка в зале накалилась. Маленький зал суда уже не мог вместить всех желающих, число которых перевалило за 200 человек. Ввиду того, что громкоговорителя в зале суда установлено не было, представители прессы столпились прямо перед столом, за которым заседал суд и действительно мешали его работе. Тем временем Осташвили продолжал выступать с заявлениями, в частности, реагируя на решение суда, посетовал, что на Нюрнбергском процессе нацистам дали нанять своих адвокатов, а вот ему не дают. Кроме того, он потребовал удалить из зала «ту часть прессы, которая придерживается левых экстремистских взглядов». Как выяснилось в очередном перерыве (не имея возможности навести порядок в зале, суд то и дело уходил на перерыв) экстремистской и просионистской, по мнению Осташвили, является вся отечественная пресса, как формальная, так и неформальная, за исключением «Нашего современника» и «Литературной России». Осташвили обвинил журнал «Огонек» в сознательном искажении его выступления в ЦДЛ. «Я назвал их просто «ублюдками», а «Огонек» вставил «еврейские ублюдки», и смысл сразу изменился». После долгих и безрезультатных воззваний к залу и прессе, суд заявил, что не видит никакой возможности продолжить заседание и объявил перерыв до 25 июля. Это подлило масла в огонь. Распоясавшиеся «патриоты» всех возрастов набросились на некоторых представителей прессы и присутствовавших евреев. Если бы все это происходило в любой другой демократической стране, то высказанного ими хватило бы для возбуждения доброго десятка дел все по той же статье 74 ч. 2 УК РСФСР, которая инкриминируется Осташвили. В дверях показалась группа коренастых короткострижанных мужчин, являющихся, по непроверенным данным, членами секции карате при ЦК ВЛКСМ и входящих в состав боевиков «Памяти». Большая группа «патриотов» обступила молодого еврея, бросала ему в лицо оскорбительные фразы, провоцировала на потасовку. Раздавались крики: «еврейская морда», «ублюдок», а одна немолодая дамочка поинтересовалась, скольких славян он убил, ведь «рыжие всегда убивали славян». Молодой человек был действительно рыжий. По-видимому, лишь большое количество журналистов спасло юношу от расправы. Как ни странно, в зале не оказалось милиции. В то же время на втором этаже, где разбиралось какое-то уголовное дело, в коридоре находилась большая группа вооруженных солдат ВВ с резиновыми дубинками. Лишь под самый конец в зал суда вошел ухмылявшийся майор милиции, не обращавший, впрочем, никакого внимания на оскорбительные выкрики «патриотов». Тем временем чернорубашечники собрались внизу у входа, и группе журналистов пришлось выводить некоторых евреев из зала суда под охраной».

Тем не менее состоялось и второе заседание суда и Осташвали — судя по его реакции — совершенно неожиданно, чувствуя себя победителем и в полной безопасности, получил три года лагеря. Остальное я знаю от сторонников «Памяти» и немногочисленных друзей Осташвили. Был он человеком, действительно, маниакально антисемитски настроенным, но очень наивным. Попав в лагерь, почти сразу же стал требовать от администрации, чтобы его немедленно выпустили, обвинял теперь уже охрану в том, что она куплена евреями, и ссылался на какие-то данные ему обещания. Его, естественно, никто не выпускал, через год после суда его нашли повешенным то ли в ШИЗО, то ли в ПКТ лагеря. Сперва было объявлено, что он сам покончил собой, затравленный, от отчаяния. Но быстро выяснилось, что все его тело в синяках и он, достаточно мощный сорокалетний мужчина, был бесспорно кем-то повешен. Тогда администрация приписала его смерть уголовникам, которые, однако, не были найдены. Даже самые убежденные «патриоты» все без исключения говорили о том, что его смерть — дело рук КГБ. Некоторые были уверены и в том, что покойный и впрямь получил (и поверил в них) заверения в полной безнаказанности.

Положение становилось настолько напряженным, что я для журнала «Гласность» решил заказать специальное социологическое исследование, результаты которого вошли в мою статью «Еврейский погром в Москве устроить нелегко». Вот некоторые из нее выдержки:

«Результаты опроса общественного мнения произведенного по заказу редакции журнала «Гласность” Институтом социологии АН СССР в основной своей части подтверждают оценку положения в области национальных отношений даваемую и журналистами, и политологами, но в чем-то являются ошеломляюще неожиданными.

Вопросы о характере национальных отношений и в связи с ними государственных отношений в СССР были заданы по телефону 687 жителям Москвы, 86,5% из которых были русские, причем 80,3% — члены КПСС, что, к сожалению, неизбежный в СССР недостаток телефонных опросов — телефоны много чаще оказываются в квартирах партийных граждан, причем в Москве их особенно много. И тем не менее результаты опроса можно считать важными и характерными для умонастроения всей страны, поскольку они подтверждаются и результатами выборов в местные советы, и материалами независимой и даже официальной печати, да и самими общественными выступлениями и инициативами в различных регионах страны.

совершенно неожиданными (впрочем, только на первый взгляд) оказались ответы на группу вопросов, включенных в исследование в значительной степени из-за активизации в стране шовинистически-атисемитских групп, таких как «Память», «Отечество», «Россия”, «Объединенный фронт трудящихся», на-днях к ним присоединилась Российская коммунистическая партия. Были заданы вопросы в наибольшей степени связанные в массовом сознании со стереотипными обвинениями в адрес евреев: о народах живущих лучше других, о народах особенно националистически настроенных и т.п. При этом по уровню жизни в ответах москвичей евреи оказались на восьмом месте между узбеками и белорусами, а уж в качестве националистов и вовсе занимают предпоследнее девятое место. Согласуется с этим и распределение национальностей, которым по мнению 22,9% опрошенных не следует разрешать жить в Москве, На первом месте армяне, потом азербайджанцы и грузины, дальше со значительным отрывом узбеки, другие народы Средней Азии и лишь опять после большого отрыва евреи. Примерно тоже распределение и в ответах к каким народам опрошенные испытывают неприязнь — на первом месте армяне, практически в самом конце — евреи. Что касается неприязни к народам Закавказья, то по-видимому она в одинаковой степени явилась результатом как представления о них по торговцам цветами и фруктами на московских рынках, так и массированной официальной пропаганды, пытающейся обвинить народы Закавказья во всех трагических событиях последних лет, жертвой которых они были, что же касается по-меньшей мере нейтрального, если не прямо доброжелательного отношения москвичей к евреям, то оно на самом деле не только объяснимо реальным жизненным опытом, и народным скорее уважением к евреям, чем неприязнью, но еще и подтверждается как результатами выборов в Верховный Совет РСФСР, куда в Москве не попал ни один из шовинистически настроенных кандидатов: художник Илья Глазунов, редактор «Нашего современника» Станислав Куняев, редактор «Молодой гвардии» и автор вполне низкопробного, но возможно поэтому весьма популярного романа «Вечный зов» Анатолий Иванов. Здесь, возможно, произошло тоже, что и с панически настроенными москвичами, когда им задали вопрос (прямо ущемляющий их интересы) о расселении беженцев в Москве. Тогда победило опасение, что это скажется на и без того все понижающемся жизненном уровне москвичей. В отношении к евреям возможно сказался страх. Но, конечно, не перед евреями, а перед русскими шовинистами, готовыми устроить Сумгаит и в Москве. Но москвичи ничего подобного явно не хотят и внятно это сказали и на выборах и во время социологического опроса «Гласности»».

Через несколько лет мы вспоминали это время с самым романтическим из юных неославянских лидеров того времени Русланом Воронцовым. Напомню лишь фрагмент из статьи о нем в газете «Вечерняя Москва»:

«Об этом человеке ходят легенды: он обладает сильными парапсихологическими способностями, его культовое имя — DAP, имеет высшее медицинское образование, нарколог, очень богат. “Нави”, которое он возглавляет, — одна из структур сатанинской церкви Южного Креста. У него несколько квартир, огромная библиотека, состоящая из сотен сектантских книг и работ по психологии, суггестии и гипнозу, он отлично владеет психотехнологиями».

— Было нас красных, белых, коричневых и всех других расцветок человек семьдесят на всю Москву и мы все прекрасно знали друг друга, один чихнет — всем слышно. В большинстве партий, союзов и объединений было по два-три человека. По ночам они шили себе мундиры, выдумывали и пришивали ордена и оповещали мир о своей близкой победе. С Веденкиным по его гнусному характеру не было никого, единственное на что он был способен — предлагал мне открыть публичный дом. Когда он был вместе с Баркашовым, для киносъемок или встреч с журналистами могли (на два часа) собрать человек сто. За Баркашовым и впрямь было КГБ, да и Веденкин называл себя то полковником, то осведомителем КГБ. Самой стабильной и многочисленной была наша группа «Нави» благодаря тому, что я продал единственное, что у меня было — долю в бензоколонке возле театра Советской армии. На эти деньги арендовали помещение и это было что-то вроде клуба, где было множество свастик, колпаков, шаманских бубнов. Я очень любил носиться по Арбату…

— С фашистской символикой?

— Иногда, и это нам никогда не запрещали. Но чаще в южноамериканском уборе из перьев и с раскрашенными лицами. Единственное, что нам запретили — шествие в защиту людей от пингвинов. Мне лет то тогда было семнадцать-восемнадцать. Баркашов устроил более важную акцию — митинг возле американского посольства за независимость Техаса. Но у нас-то всегда были ребята — весело было, а к Баркашову приходили только на мероприятия, на телевизионные съемки, на встречи с журналистами. Писать о нас, снимать нас почему-то необыкновенно любили, журналисты писали всякую чушь, но и мы для них сочиняли все, что могли.

Через год за день до расстрела из танков Белого дома я и впрямь видел боевиков Баркашова. На парапете мэрии стояли тринадцать щуплых семнадцатилетних мальчиков, с худыми цыплячьими шейками, но с громадными милицейскими щитами и, кажется, автоматами. Баркашов указывал на еще светившийся тридцатый этаж и командовал: «Видете, там жиды окопались. Половина (то есть шесть подростков) — направо, половина — налево.

В дни конгресса российской интеллигенции даже до этих тринадцати мальчиков был еще год, до моих разговоров с Русланом Воронцовым и того больше (после разговора с Воронцовым я посмотрел список публикаций и передач о нем и на эту тему по материалам агентства «Панорама» и она поражала воображение: газеты «Известия», «Московские новости», «Вечерняя Москва», «Рабочая трибуна», «Сегодня», программы «Времечко» и т.д.). Никакой уверенности в том, что страх прихода фашистов (как во время перевыборов Ельцина — перед возвращением коммунистов) нагнетается искусственно, у меня еще не было, но все же, получая независимую сводку новостей от сотни корреспондентов, их опасения мне казались сильно преувеличенными.

Скорее создавалось впечатление, что кто-то (может быть, еще Крючков со времени своего прихода к руководству в КГБ 1988 году) сознательно нажимает на излюбленную с Советском Союзе антисемитскую кнопку, чтобы отвлечь внимание от своих главных целей и в девяносто втором году эта кнопка остается важнейшей в «работе с населением» теперь уже Ельцинского руководства.

Так Сталин в 1926-27 году начиная борьбу с Троцким стал во главе «русской фракции ЦК» (Бухарин, Рыков, Томский), противостоящей «еврейской фракции» — Троцкому, Зиновьеву, Каменеву, Радеку.

Так, по мнению ряда историков, похоже и антисемитская компания в конце сороковых — начале пятидесятых годов в СССР была не самоцелшью, а лишь прелюдией и предлогом к новой волне «большого террора» и большой европейской войне с применением уже водородного оружия, которое появилось в СССР в 1953 году, опередив США. Но Сталин не успел.

Так генерал КГБ Иван Агаянц уже в Хрущевское время посылал оперативников громить еврейское кладбище и расписывать свастикой синагогу в Малаховке, чтобы проверить реакцию населения и целесообразность многократного повторения этого в Западной Германии (с тем, чтобы отколоть ее как профашистское государство от европейского сообщества).

И сегодня было ощущение, что фашизм и антисемитизм пока лишь гнусная дымовая завеса над совершенно другими планами и делами творящимися в России. Но прямых доказательств этого у меня еще не было, да и окончательный разгром демократического движения тоже совершенный под этой завесой, был хотя и в совсем уже недалеком, но все же будущем.

Премьер-министр России Егор Гайдар должен был знать все, что знал я, гораздо лучше, чем я понимать, пусть оскорбительную, но все же абсолютную ничтожность в то время националистических и профашистких группировок и, соответственно, относится к этому спокойно. Его должен был бы тревожить уже шедший полным ходом разгром демократического движения1. Вместо этого Егор Гайдар почти истеричиски кричал с трибуны Колонного зала о том, что фашизм стоит на пороге. Не думаю, что он действительно в это верил. Как не верил в это и Ельцин. Для них это была циничная игра — сперва запугивание фашистами, потом — коммунистической угрозой.

Но почти все из этого было еще впереди и я не собирался вливаться в этот бессмысленный хор, где Гайдар был, конечно, запевалой, но не дирижером.

Вместо этого я попросил Оскоцкого дать мне после Гайдара слово, что он и сделал исходя из собственной внутренней честности, хотя меня не было в программе, да и вообще я вновь не принадлежал к советско-российскому истэблишменту, собравшемуся в Колонном зале.

Я сказал, что опасность возрождения фашизма, о которой говорят Гайдар и Яковлев может быть и серьезна, но что я на месте российской интеллигенции обратил бы больше внимания на организацию, которая оказала и продолжает оказывать особое влияние и на количественный и на качественный состав российской интеллигенции — на Комитет государственной безопасности. Сказал, что игра в открытость и прозрачность работы КГБ — хорошо продуманный камуфляж, что рассекреченные генералом Волкогоновым архивы КГБ и рассказы о якобы возвращаемых из КГБ личных документов — если не ложь на все сто процентов, то касаются лишь (да и то выборочно) архивов людей репрессированных в тридцатые годы, но не имеют отношения к деятельности КГБ касающейся нынешнего поколения. Что тридцать дневниковых тетрадей Анатолия Марченко, погибшего в Чистопольской тюрьме, которые я видел своими глазами, не возвращены Ларисе Богораз. Что три мешка рукописей Виктора Некрасова конфискованные у него при обыске, не возвращены его семье. Что в моем архиве, попавшем в КГБ была папка с рукописями, подаренными мне Варламом Шаламовым, но они мне не возвращены. Главное же, на что я хотел обратить внимание в том, что невнятный «суд над КПСС» не просто противоречит решениям Нюрнбергского трибунала и последующих судов над нацистами, где преступниками были названы и осуждены не члены Национал-социалистической партии, а сотрудники СС и СД непосредственно совершавшие многочисленные преступления и руководство национал-социалистической партии, дававшее им указания об этом. И что с моей точки зрения было бы разумно руководствоваться Нюрнбергским решениями, ставшими опорой международного права, а бесспорной опасностью для России, для демократии в стране является активность так и не осужденных сотрудников КГБ, которая становится все более заметной, как в политической, так и в экономической жизни страны.

В заключение я прибавил, что фонд «Гласность» намерен в ближайшее время начать проведение общедоступных конференций «КГБ вчера, сегодня, завтра» и что в случае, если моему адвокату не будут возвращены рукописи Шаламова, я буду обращаться в суд, поскольку это моя собственность незаконно присвоенная КГБ.

Русская интеллигенты мрачно молчали. Они еще не встречались с тем, чтобы о КГБ (кроме здравиц, конечно) говорили или читали не на кухне, а вслух, с трибуны, да еще в таком зале. Но Валентин Дмитриевич со своей замечательной неявной храбростью к концу конгресса сумел провести резолюцию, поручавшую от имени конгресса проведение конференций фонду «Гласность». Ни за, ни против никто не осмелился что-то сказать вслух.

Но в коридоре меня встретила Вика Маликова, теперь работавшая в организованном и без меня меня фонде Сороса в России и предложила мне написать заявку на грант для проведения конференций. Это был первый грант в истории журнала и фонда «Гласность», да и заявку я сумел написать только с помощью Вики.

Второе следствие моего выступления было много хуже. В конце декабря один из известнейших московских адвокатов, лауреат «Золотой медали Плевако» Татьяна Георгиевна Кузнецова, всегда представлявшая и мои личные и интересы фонда «Гласность» решила поехать в Калугу, где я был вторично осужден и где в архиве КГБ было и мое дело и все материалы к нему вместе с рукописями Шаламова. Чтобы не ходить пешком по Калуге, Татьяна Георгиевна решила ехать на моем «Жигуленке» с водителем «Гласности» Александром Морозовым, Александр был профессионалом высокого класса — перед тем он входил в сборную Москвы по автоспорту. Почти сразу же, лишь отъехав от дома Татьяны Георгиевны в Козихинском переулке, он заметил преследовавшую их машину «Вольво». Поскольку им надо было еще заехать в коллегию адвокатов, чтобы взять необходимые документы, то есть поездка по городу была довольно длительной, Александр успел дважды проверить свои подозрения — сперва проехал перекресток на желтый свет, «Вольво» смело проехала на красный, потом в небольшом переулке, но с одностороним движением проехал против движения — преследователи не отставали. Поскольку ничего тайного и противозаконного они не делали, решили, как и предполагалось, ехать в Калугу. Но на Киевском шоссе характер преследования изменился. Легковую машину сменили два тяжелых грузовика — КАМ’аза, которые взяли «Жигуленок» в коробочку — один ехал впереди, другой — позади и как Александр не старался вырваться — обогнать или отстать, ему это не удавалось.

Километрах в тридцати от Малоярославца это по преимуществу гладкое шоссе поднималось на небольшую возвышенность с достаточно высокими, метров в пять-шесть, обрывистыми обочинами. И тут навстречу нашей машине из-за холма появился идущий навстречу еще один КАМ’аз, из-за которого выскочил «Жигуленок» и врезавшись в машину с Татьяной Георгиевной и Александром попытался сбить их в кювет, что неизбежно бы кончилось их гибелью в летящей с откоса и переворачивающейся машине. К счастью, Александр был профессионалом, вовремя заметил вылетающую им в бок машину и хотя и не смог избежать удара, но удержал машину от падения с обрыва. Минут через десять появилась милиция и единственная в Малоярославце машина скорой помощи (по-видимому, стояла наготове). У Александра было сотрясение мозга, у Татьяны Георгиевны — ушиб головного мозга, от которого она полгода лечилась в институте нейрохирургии и в двух местах была переломана правая рука. В результате осмотра милицией места происшествия и машины из нее не пропали ни деньги, ни бутылка коньяка и конфеты, которые везла Татьяна Георгиевна, но зато исчезли все документы, связанные с возможным моим иском к КГБ. Александр Морозов умер через четыре года от опухоли мозга, которая могла быть следствием полученной травмы. Во время следствия и суда над пытавшимся убить их водителем Александру почему-то задавали вопросы:

— А где Григорьянц берет деньги? — хотя меня не было в машине и в суде я не фигурировал. Вообще суд, хотя и состоялся, был малорезультативен. Генри Резник — председатель Московской колегии адвокатов, несмотря на мои просьбы, отказался представлять в суде интересы Татьяны Георгиевны — члена правления коллегии адвокатов (сама она все еще была в больнице), как впоследствии он отказался представлять и мои интересы, когда был убит мой сын. Зато Резник осторожно и среди ста других выступил на конференции о КГБ и успешно защищал по всем бессмысленным делам Леру Новодворскую, все это широко освещалось в прессе, создавая ему репутацию истинного борца за демократию и правопорядок. То, как записные русские демократы нутром почувствовали опасность нового времени тоже было его характерной чертой. О попытке убийства одного из известнейших русских адвокатов, что тогда было впервые, не написал и слова не сказал никто, кроме «Ежедневной гласности», чей голос в это время был уже почти не слышен.

Но через два месяца 19-21 февраля девяносто третьего года мы провели первую конференцию «КГБ: вчера, сегодня, завтра». Но прежде чем писать об этом — одном из важнейших дел в моей жизни, мне хочется чуть побольше рассказать о Татьяне Георгиевне — не просто адвокате и моем и «Гласности», но одного из самых близких, любимых, ценимых, внутренне очень важных для меня людей, чья неизменная готовность, стремление нам помочь (я уж не говорю о полнейшем безвозмездном, впрочем, тогда никто из крупных юристов, следуя традиции диссидентских времен,еще не брал никаких гонораров у «Гласности» — ни Александр Ларин, ни отец и сын Рахмиловичи, ни Илья Стецовский, ни многие другие знаменитые и замечательные русские юристы) было бесспорным индикатором того, что все что мы делаем — делаем не зря и делаем правильно.

О Татьяне Георгиевне я еще должен буду написать и вспоминая о поездке в Стокгольм с подброшенным таможенниками патроном и о краже у Кузнецовых драгоценностей князей Оболенских и милицейских грабежах коллекционеров, да и в тюремных записках, конечно, я напишу о ее знакомстве с моим первым делом и осуждением. Она меня «устраивала» и в Институт нейрохирургии после нападения в августе 1994 года, но пока — лишь то, что прямо не связано с «Гласностью». Впрочем, в желании рассказать о Татьяне Георгиевне, в непреходящей с ней памяти я совсем не одинок, так она была необычайна и как человек и как юрист. Первое, что вспоминает каждый, кроме ее удивительной доброты, была ошеломляющая красота, почти не изменявшаяся в течении всей ее жизни и принесшая ей, конечно, наряду с большими преимуществами и немало серьезных проблем. Александр Николаевич Ларин, учившийся с Татьяной Георгиевной в одной группе рассказывал, что когда надо было сдавать экзамены и если экзаменатором был мужчина, первой просили идти Татьяну Георгиевну — тот совершенно терял всякую способность соображать и после Кузнецовой сдавать уже было легко. Вышла замуж она за самого преуспевающего по советским понятиям, хотя и из очень старой семьи, студента, который и стал со временем членом Верховного суда СССР. Дача у них была в Балашихе рядом с дачей Эйтингона, большая квартира в Козихинском переулке, но частью советского правящего клана — Татьяна Георгиевна не стала, частью по брезгливости, частью потому, что примером для подражания у нее всегда была Софья Васильевна Каллистратова, понятной и любимой соседкой — мать Натальи Дмитриевны Светловой — будущей жены Солженицына, друзьями все те юристы, которые стали опорой демократического движения в конце 80-х — начале 90-х годов. Главное же Татьяна Георгиевна была так же добра, как и поразительно хороша собой. Не могу забыть историю, которая разворачивалась буквально у меня на глазах. Подзащитным был молодой человек, почти мальчик, которого соседи — муж и жена, врачи уже уволенные из больниц, приучили к наркотикам, чтобы использовать его в качестве личного шофера на машине его родителей. Не только родители, обратившиеся к Татьяне Георгиевне, но сам юноша делал все, чтобы вырваться из наркотической зависимости, четыре раза по собственной инициативе обращался за лечением, но потом опять его зазывали к себе соседи… Они были крупными распространителями наркотиков и свой бесплатный водитель, на которого можно будет, в случае чего все и свалить был им очень удобен. Но кончилось тем, что мальчик которого опять они заманили к себе в квартиру, в отчаянии и чувствуя, что погибает, схватил в кухне нож, убил обоих, нанеся множество ударов и в ужасе выбросился из окна с четвертого этажа. Повредил себе позвоночник и лежал в тюремной больнице полупарализованный, неспособный даже повернуться. Все было вполне очевидно: убийство в состоянии аффекта, кем были убитые сомнения не вызывало — в отношении них уже возбуждалось дело о распространении наркотиков, но было кем-то прекращено. В рассказе юноши ничто сомнения не вызывало. Тем не менее, приговор вынесенный изувеченному мальчику был чудовищным — двадцать два года лагеря за преднамеренное убийство. В институте Сербского, несмотря на полную очевидность, состояния аффекта, при котором приговор должен был быть лет пять, почему-то не усмотрели. Татьяна Георгиевна делала все, что могла: самые известные московские психиатры (профессор Гофман — зав. кафедрой Института усовершенствования врачей и другие) дали заключение о бесспорном состоянии аффекта — уже одно то, что юноша выбросился из окна свидетельствовало об этом, в газете «Московский комсомолец» была напечатана большая статья, фонд «Гласность» провел конференцию по проблеме распространения наркотиков, чем и до путча и после него (люди-то те же) откровенно занималось КГБ и МВД, причем наиболее известным и скандальным был случай, когда родители погибшего в Афганистане солдата, получив цинковый гроб («груз 200») вопреки строжайшему запрету открыли его и вместо тела сына обнаружили, к счастью со многими родственниками, двести килограммов героина. Как ни странно, никто не пострадал, даже родители, которых не удалось даже как следует запугать и они много лет об этом писали и рассказывали, искали тело сына, но ничего не добились.

На конференции, тогда еще очень многочисленной, был доклад и о подзащитном Татьяны Георгиевны. Тем не менее, кассационная инстанция утвердила чудовищный приговор. И тогда Татьяна Георгиевна сделала то, что, конечно, никогда не делала в других случаях — воспользовалась старыми знакомствами и не просто написала жалобу в Верховный Суд России, но добилась приема у заместителя председателя суда, с которым была знакома с ранней молодости. Как она мне рассказывала, услышала после рассказа, просмотра всех документов:

— Я, Танечка, сделаю все, что смогу.

Татьяна Георгиевна ожидала самой простой вещи, которая была в обычной компетенции Верховного Суда — отправки дела на доследование и назначения нового судебного слушания. Но вместо этого недели через две пришел официальный ответ: снижение мальчику срока заключения на два года: с двадцати двух до двадцати лет. И Татьяна Георгиевна заболела. Она уже так любила этого мальчика, в таком отчаянии была, что не смогла ничем ему помочь, что у нее начались серьезные мозговые нарушения (может быть, и как отложенный результат ушиба головного мозга после аварии с участием КГБ на Калужском шоссе) и это дело было у нее последним. Сын запер Татьяну Георгиевну на даче, отключил телефон и всем объявил, что ей вредно с кем-нибудь общаться. Может быть у него были и личные интересы для этого. Но я никогда не видел адвоката, для которого невозможность помочь клиенту становилась бы личной трагедией. Положение мальчика было очевидным: он убил распространителей наркотиков прямо связанных с руководством МВД и ему не просто мстили за это, но и объясняли другим — наших распространителей нельзя трогать. Покорные московские судьи и институт Сербского были исполнителями и даже Верховный Суд не мог им противостоять.

Впрочем, Татьяна Георгиевна становилась искренним и самоотверженным другом всех своих подзащитных, среди которых, кстати говоря, было и несколько обвиненных в шпионаже. Поскольку она к тому же была блестящим юристом, то обвинения против них в суде начинали выглядеть очень бледно, что КГБ, как и ее сотрудничество с «Гласностью», не могло не действовать на нервы. Поскольку второй раз пытаться убить Татьяну Георгиевну, да еще в Москве, всегда на людях, было уже трудно, решили контролировать каждый ее шаг, для чего квартиру оборудовали чувствительными микрофонами. По небрежности один из них был запрятан в трубу, которая не просто усиливала посылаемый сигнал, но делала это на частотах телевизионных приемников. И соседи Татьяны Георгиевны сперва с недоумением слышали по своим телевизорам обсуждение совершенно секретных дел о шпионаже, а потом кто-то сообразил, что вероятно это дела и голос Татьяны Георгиевны и сказал ей об этом.

Без труда один из знакомых нашел и вытащил из трубы микрофон, после чего мы с Татьяной Георгиевной провели пресс-конференцию с демонстрацией имущества КГБ. На год или на два Татьяна Георгиевна стала самым известным юристом в мире, поскольку американская BAR Association и другие крупнейшие организации юристов писали письма Ельцину в ее защиту, приглашали ее в гости, с лекциями, рассказами о положении в демократической России. Но все это уже происходило, когда конференции «КГБ: вчера, сегодня, завтра» шли одна за другой. А первую из них мы собрали, когда Татьяна Георгиевна была в больнице, через два месяца после покушения на ее жизнь.

Концепция конференций определилась почти сразу же. Был собран оргкомитет, в который вошли двадцать семь человек, среди них крупнейший русский юрист того времени — Председатель совета Конституционного надзора при Горбачеве Сергей Алексеев, экономист, академик Татьяна Заславская, писатели Алесь Адамович, Васыль Быков, Нина Катерли, Валентин Оскоцкий, социолог Юрий Левада, медик Андрей Воробьев… — всех не перечислить. Было ясно, что ни в оргкомитет, ни в административную группу конференции не могут входить ни бывшие, ни нынешние сотрудники спецслужб. Но для выступлений они не просто допускались, а официально приглашались оргкомитетом. Вообще, принцип отбора докладчиков был вполне определенным: допускались люди самых разных взглядов и позиций (естественно, без цензуры докладов) лишь бы их выступления содержали реальное знание предмета, а не голословную точку зрения. Выступающий вполне мог откровенно лгать или слегка кривит душой — ограничением (о котором все были предупреждены) служила невозможность уйти с трибуны по окончанию доклада — он должен был отвечать на вопросы вполне квалифицированной аудитории. Некоторые ответы генерала КГБ Кандаурова вызывали откровенный смех в зале.

Довольно скоро выяснилось, что уже первая конференция (так сохранялось и до девятой), хотя и включает в себя пленарные заседания в первый и последний дни с общезначимыми докладами, но в промежутке состоит из четырех параллельно идущих в разных залах конференций:

— Возможность государственного и общественного контроля над КГБ (ведущий Сергей Алексеев).

— КГБ и религия (ведущий — председатель Библейского общества в России отец Александр Борисов).

— КГБ — въезд и выезд в Россию (ведущий — Виктор Орехов).

— КГБ, Восточная Европа и Ближнее Зарубежье (ведущий — сенатор Збигнев Ромашевский).

К сожалению, тогда удалось издать лишь небольшую часть докладов — на большее просто не было средств, но уже из первого, совсем небольшого сборника выступлений на пленарном заседании можно было вычленить три ясно сформулированные позиции в отношении к КГБ: Вадима Бакатина, Сергея Ковалева и мою. Официальной позицией КГБ можно было пренебречь — настолько она была известна заранее.

Вадим Викторович очень умно и доброжелательно говорил о том, что в КГБ есть множество приличных и достойных людей, что сегодня они в растерянности и необходимо сотрудничество демократической части интеллигенции и лучшей части КГБ в создании новой прочной, европейски ориентированной государственности. Все это звучало бы гораздо убедительнее, если бы он сам — практически единственный со времен Хрущева реформатор КГБ, его сторонники, в том числе и выступавшие на этой и последующих конференциях генералы и полковники КГБ стремившиеся и к реформам и к плодотворным контактам с российским обществом, уже не были выдавлены из КГБ, который стал гораздо более жесткой, закрытой и сосредоточенной на внутренних корпоративных интересах структурой даже в сравнении с временами советской власти.

Позиция Сергея Адамовича, которого я, как одного из политзаключенных, попросил выступить первым, состояла в несколько упрощенном представлении о том, что стремление русского народа к справедливости, а не к закону и стало причиной появления карательных органов ЧК-ОГПУ-КГБ, поскольку достижение справедливости неизбежно предусматривает насилие, ну а допустимые его границы уже трудно определить. А потому главное в отношениях с КГБ — возвращение к закону, создание правовых норм, препятствующих возрождению карательных устремлений и функций теперь уже Министерства безопасности. Эта интеллигентная и достойная позиция имела на мой взгляд существенный недостаток — и для того, чтобы принять достойные законы и для того, чтобы заставить их выполнять, нужна бесспорная политическая опора. Сергей Адамович видел ее в Ельцине. Но практически первый же указ Ельцина, антиконституционный и в обход Верховного Совета, уже в январе 1992 года возвращал КГБ все права, которые смог хоть как-то ограничить при Горбачеве Совет Конституционного надзора во главе с Сергеем Алексеевым. КГБ сумел выстроить свои отношения и с Ельциным и с Хасбулатовым так, что оба с первых же дней заискивали и искали поддержки на Лубянке, а не стремились ее хоть в чем-то ограничить. Даже если и делали какие-либо противоречащие этому заявления для публики. Таким образом пректы прекрасных законов и у Сергея Адамовича и у выступавшей за ним Инги Михайловской не шли дальше мечтаний пусть даже хорошо образованных людей. К несчастью, почти столь же идеалистической была позиция Галины Васильевны Старовойтовой. Через полгода после конференции в Амстердаме она уже не была так убеждена в бесспорной победе бескровной демократической революции в России, тем более , что и сама была внезапно уволена с поста советника президента после того как неосторожно высказала Ельцину в присутствии посторонних сомнение в надежности спецслужб, да еще и настаивала на возвращении «Гласности» ее имущества после совершенного неизменным КГБ летнего разгрома. Но все же Галина Васильевна еще считала реальным принятие закона о люстрации — запрета занимать государственные должности для сотрудников КГБ, об этом и был ее очень решительный доклад.

Свою позицию я попытался не то, чтобы смягчить, но несколько разбавить. В опубликованной перед конференцией большой статье в «Известиях» «Куда идет КГБ?» я писал о странной гибели основных свидетелей по делу КПСС — премьера Польши Ярошевича и экссекретаря компартии Чехословакии — Дубчека, в докладе говорил об убитых в Чистопольской тюрьме соседях, о попытке убийства Татьяны Георгиевны Кузнецовой, то есть о том, что КГБ — международная гигантская террористическая организация, ставшая еще более коммунистически ориентированной (по сути своей, а не по форме), чем во времена Андропова и Крючкова. Незадолго до этого Баранников в своей статье признался: 50% сотрудников — бывшие секретари райкомов и обкомов КПСС. И хоть я и заключил свой доклад тем, что у демократии, хоть и нескоро, будущее в России есть, а у КГБ — нет, на самом деле я говорил, что нужна не люстрация, а Нюрнбергские суды над преступниками и хотел сделать хоть что-то, пока еще была возможность. Разумная Лагле Парек — диссидентка, а теперь министр безопасности Эстонии сказала, что демократия в России за последние годы стала слабее. Положение еще не было таким безнадежным, как уже через год, хотя «Мемориал» как общественно-политическая организация уже был уничтожен своим правлением, по всей стране громили не только «Гласность», но и множество других общественных организаций и независимых профсоюзов. Большинство известных московских, появившихся в годы перестройки скромно самораспустились. Но еще не была уничтожена Гайдаром и наивным Ковалевым миллионная «Демократическая Россия», превращенная в «правящую партию» «Выбор России», еще существовал пусть зачастую бессмысленный, а иногда прямо провокационный (для всего там хватало «своих» людей) российский парламент — Верховный Совет Российской Федерации.

Возвращаясь к конференции и изданному томику пленарного заседания можно заметить, что я сознательно не в докладах, конечно, но в кратких выступлениях в дискуссии дал выступить и борцу с фашизмом (об издании «Майн Кампф» Гитлера при явной поддержке правоохранительных органов и это вызвало очень странную параллель — как до революции охранка во всем винила инородцев, преуменьшая роль русских в революционном движении, так теперь все было, но с обратным знаком — преувеличивалась — пока — роль русских националистов и якобы угрожающих России фашистов) и более сложном, но активно поддерживаемом КГБ обвинении в свой адрес о «психотропном» оружии и облучении им граждан (среди которых большинство было явных безумцев). Это была реальная часть общественной жизни России и ее нельзя было игнорировать.

Если первую конференцию мы все же провели в разных залах Парламентского центра, то вторую уже пришлось проводить в Доме печати — нынешнем здании Совета Федерации (роскошном здании тут же построенном для своего министерства строительства скромным Борисом Ельциным) и в большом зале Дома кино. Все направления конференции, кроме пленарного заседания: «КГБ и наука», «Возможности парламентского и общественного контроля за КГБ», «КГБ и архивы», «КГБ и общественные организации», а в завершение — слушания о люстрации, невозможно было провести в одном здании. Одних докладов было больше пятидесяти, с выступающими в прениях — раза в три больше, в тысячных залах слушатели и участники стояли в дверях, проходах, сидели на ступеньках. Двадцать билетов, как и в прошлый раз, мы дали Министерству безопасности по их просьбе, взамен получили по совершенно бесцветному официальному докладчику на каждую из секций. Три билета получил на Лубянке Жириновский с двумя приятелями. Сперва он у входа пытался сломать афишу извещавшую о конференции и дрался с какой-то старушкой, потом вошел в зал и во время моего вступительного слова принялся вопить диким голосом:

— Жаль, Григорьянц, что тебя коммунисты в тюрьме не заморили — я тебя живым из нее не выпущу.

С трудом Жириновского удалось утихомирить и вывести из зала и, как потом писали газеты, он отправился в Парк культуры, где собрал человек тридцать на митинг в защиту КГБ от Григорьянца.

Остальные, пришедшие из МБ, тоже работали, но поодиночке — и им были поручены другие участники. Поскольку программа конференции была известна заранее, каждому был поручен один из наиболее злостных выступающих. Во время доклада и после него, пользуясь свободой задавать вопросы, этот специально выделенный человек кричал, пытался оскорбить Карякина и Заславскую, Александра Яковлева и Владимира Войновича, Карповича и Гаяускаса — в общем, указанного ему человека. Но когда начинался новый доклад этот энтузиаст тут же уходил из зала — его работа уже была выполнена, другие ему поручены не были.

Свой доклад в небольшую книжку, изданную после второй конференции я включать не стал, судя по уцелевшим нескольким тезисам говорил о том, что начато издание бюллетеней «Государственная безопасность и демократия», совсем жалкого из-за полного отсутствия средств, издания докладов первой конференции и все же, как мне казалось, была одержана главная победа — тысячи людей перестали бояться произносить аббревиатуру КГБ не только вслух, но и публично, при незнакомых людях. Только это и давало какую-то надежду. Я торопился сделать все, что можно, пока еще хоть что-то удавалось. В интервью о конференциях писал тогда:

— Гигантская конспиративная организация, насчитывающая сотни тысяч наиболее активных членов общества, располагающая громадным имуществом, современнейшим оборудованием и, если верить ее руководителям, имеющая неясные цели не может не оказывать серьезного влияния на настоящее и будущее страны… Министерство Безопасности остается по существу подрывной организацией, плохо контролируемой раньше и совсем уже выходящей из под контроля сейчас, в условиях неуклонного ослабления государственной власти.

Кроме Белозерцева никто не разделял моего, как мне было очевидно, не пессимистического, но реалистического отношения к происходящему. Впрочем, в России говорить, что завтра будет хуже, чем сегодня, совсем не сложно. На конференции Владимир Войнович рассказывал, как его отравили и я познакомил его с полковником Никулиным, что и дало ему возможность увидеть нужные документы и собрать воедино об этом книгу. Героически отбивался от атаковавших его слушателей Александр Яковлев. Но самым замечательным (к счастью опубликованным в сборнике), на мой взгляд, был доклад бывшего полковника КГБ Ярослава Карповича. Пять лет назад именно его рассказ для журнала «Огонек» о том, как он был внедрен в Народно-трудовой союз и какие искренние и честные люди в него входили, положил начало публикациям о реальной, а не рекламной деятельности КГБ. На нашей конференции Карпович очень серьезно и вдумчиво сказал, перечисляя все виды агентурной работы КГБ внутри страны и рассказывая о ее чудовищном размахе (по данным другого полковника КГБ — Кичихина в разные формы агентурного сотрудничества было вовлечено около 50% советской интеллигенции):

— Действительно много, очень много агентов! — говорил Карпович, — Это больная нация, а люди, прошедшие агентурную выучку, по-своему больные, искалеченные люди. Иначе и быть не может. Больше того преступен режим, который ради собственного всевластия столь активно насаждал агентурные отношения… Агентурная работа в силу своей безнравственности и отрицательных последствий должна быть всячески ограниченна, а в последующем и запрещена.

Совершенно замечательным образом на этой же конференции выступил Игорь Лыков — капитан милиции из Саратова — он героически, в борьбе по преимуществу со своими же коллегами, отстаивал нравственные принципы в работе спецслужб. Из-за этого его зверски избивали на глазах у детей, то и дело фабриковали уголовные обвинения. Но началось его противостояние, как он говорил на конференции еще в 1971 году:

«Я начал работать еще внештатником, потом младшим инспектором уголовного розыска. И когда я разобрался в сути агентурной работы, я понял, что человек — агент, это не личность, это скорее деградация личности… Агентов я не вербую — официально отказался от вербовки».

И это противостояние стоило Игорю жизни. Через несколько лет приехав по моей просьбе, как эксперт-сотрудник МВД, кажется, на пресс-конференцию в связи с обнаруженным в квартире у Кузнецовой микрофоном — в Москве я уже не мог найти человека, который бы согласился это комментировать, Игорь рассказал мне, что на-днях случайно обнаружил подрезанными тормозные шланги в своей машине. Не нашел бы — бесспорно бы разбился и в Москву не доехал бы. Говорил спокойно, почти привычно. Детей он воспитывал один — жена несколько лет назад умерла.

— Боюсь, что они останутся круглыми сиротами.

Через два дня мне позвонили его друзья из Саратова и сказали, что Игоря застрелили прямо в его квартире. Мы пытались создать «Общество памяти Игоря Лыкова», но это уже была середина 90-х годов и ничто мало-мальски приличное уже нельзя было сформировать, а из того, что было сделано раньше — почти ничто не уцелело.

Ко второй конференции у Старовойтовой уже был готов проект закона о люстрации. Перед этим он был принят в качестве законопроекта на конференции «Демократической России». Галина Васильевна, как человек практический, за это время уже поняла опасность КГБ и предлагала ввести запрет на пятьдесят лет для лиц занимавших все руководящие должности в КГБ и КПСС на работу в государственных структурах России. Ее решительным противником была Лариса Богораз (и у нас на конференции и в Хельсинкской группе) все еще наивно полагавшая, что «мы победили» и потому призывавшая к чему-то вроде «милости к падшим» и говорившая о нарушении прав человека в отношении этих «пострадавших». Министр внутренних дел Чехии Ярослав Башта призывал к большой осторожности и говорил, что распад Чехословакии на Чехию и Словакию был результатом принятия закона о люстрации. Я в дискуссии специально включенной в программу второй конференции участия не принимал и довольно вяло вел ее, поскольку был уверен, что все это соцреалистический спор «хорошего с прекрасным» и не только Лара, но и Галина Васильевна тешат себя иллюзиями — подобного закона в России никто не примет. И Верховный Совет и Кремль лишь усиливали КГБ и рассчитывали на поддержку зверя. Надо было 21 августа разгромить хотя бы здание на Лубянке, что могло бы иметь какие-то необратимые последствия.

Было много других замечательных докладов и сообщений. Нынешний президент Германии Иоахим Гаук рассказал о состоянии архива «Штази» и трудностях при его использовании. Вся часть конференции об архивах, естественно, состояла из разнообразных констатаций того, что архивы КГБ закрыты, но активно пополняются вывезенными архивами из стран Варшавского договора и бывших союзных республик. Кичихин прибавил, что и значительная часть архива ЦК КПСС перенесена по подземному ходу на Лубянку. Что же касается комиссий по расследованию преступлений КГБ, то все они бессмысленно и бесследно растворились. Последнюю, которой почти ничего не показывали, но в которую входили о. Глеб Якунин и Лев Пономарев (Верховного Совета России) распустил Хасбулатов.

И все же надо было успеть сделать все, что можно. Следующую — третью конференцию «КГБ: вчера, сегодня, завтра» мы запланировали на начало октября, но до этого еще очень многое должно было произойти. Малорезультативную борьбу за демократию и свободу в России вела в то время не только «Гласность» и последние недобитые партии и общественные организации, еще уцелевшие три-четыре независимых профсоюза, но и, как всегда в русской истории, судорожно сопротивлялась реставрации советского строя без коммунистической идеологии русская литература.

1Только Андрей Илларионов год назад скромно полупризнался — «Мы — группа молодых реформаторов — не понимали, что демократическое движение нуждается в поддержке».

поделиться

This article has 2 Comments

  1. Но почему здание Лубянки не было разгромлено 21-го августа, и всё ограничилось лишь отрыванием железного феликса от гранитного пьедестала, о своей причастности к чему до сих пор спорят разные довольно сомнительные личности?

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.