4. Аэропорт Шереметьево и другие приключения

Правда, мои поездки почти всегда были связаны с какими-то историями — в одинаковой степени и до путча и после него. Об историях в Шеремьетево в девяносто пятом году и в двухтысячном мне придется рассказывать позже, а пока — несколько более ранних.

Простейшая история. Меня приглашают на конференцию году в девяностом в Мадрид, прямых билетов нет, в эти годы вообще очень не хватает билетов на международные рейсы и мне звонит Оля Свинцова и говорит, что я могу получить билет перед отлетом в Париж в представительстве «Air France». Я приезжаю в аэропорт заранее, поднимаюсь на шестой этаж в офис авиакомпании, называюсь, молодой человек смотрит в компьютер и говорит с сожалением:

— Билет вам действительно заказан, но в компьютере нет подтверждения об оплате. Может быть это компьютерный сбой, но я ничего не могу сделать.

Купить за рубли билет на рейс французской авиакомпании невозможно, иметь иностранную валюту в Советском Союзе запрещено, я возвращаюсь домой и звоню Оле. Она возмущена и на следующий день я получаю факс с копией билета, местом в самолете и Оля мне говорит, что билетов, конечно, давно уже нет, но это броня получена Мареком Альтером (председателем парижского бюро «Гласности») у директора «Air France». Я опять еду в Шереметьево. Тот же молодой человек вертит в руках мой факс, опять смотрит в компьютере и опять мне объявляет, что сведений об оплате у него нет. Мне понятно, что советский юноша очень держится за место работы в иностранной авиакомпании. Кроме того он явно смущен тем, что я смог при полном отсутствии билетов вновь его получить, да еще на ближайший рейс. И я ему говорю:

— Есть у вас сведения об оплате или нет я не знаю, но билет мне заказан директором «Air France», и я вам гарантирую, что завтра вы здесь работать не будете.

Он опять смотрит в компьютер и находит информацию об оплате.

История более серьезная. В Париже ЮНЕСКО проводит конференцию о свободном обмене информацией между Востоком и Западом. Из всех стран восточного блока, даже из Монголии, приглашены журналисты и редакторы различных изданий, из Советского Союза большая делегация, в ней редактор «Известий» Лапин, редактор «Огонька» Виталий Коротич, «Московских новостей» Егор Яковлев и к большому неудовольствию советских властей — я. Билетов опять нет, мне заказан с пересадкой в Хельсинки.

Теперь я на первом этаже подхожу в Шереметьево к представителю «Finair» и слышу знакомое:

— Вы знаете, в компьютере нет подтверждения об оплате билета, — и сразу же поражающее своей любезностью, — но на сорок пять минут позднее вылетает в Хельсинки самолет «Аэрофлота» — вы можете купить за рубли на него билет, а в Хельсинки еще успеете на самолет в Париж.

У меня с собой, конечно, советских денег нет — вывозить их запрещено, да и бессмысленно. Тут же прошу Виталия Мамедова, который привез меня, мчаться домой, звоню жене, объясняю, где в столе лежат редакционные деньги и прошу постараться успеть вернуться в Шереметьево до отлета советского рейса. Особенных заторов на шоссе тогда не было и Виталий, хоть и в последний момент, успевает дать мне деньги на билет.

Измученный ожиданием, без проблем прохожу паспортный контроль, сажусь в кресло самолета, посадка уже закончена и вдруг в последний момент в самолете появляется полковник пограничных войск с двумя солдатами с автоматами наперевес. Направляются прямо ко мне и полковник заявляет, что я арестован за попытку улететь в Финляндию без финской визы. Я пытаюсь объяснить, что у меня билет в Париж и в Хельсинки я не буду выходить из аэропорта, да меня и не выпустят. Но полковник повторяет, что у меня билет в Хельсинки, я пытаюсь незаконно пересечь советскую границу и выводит меня под конвоем автоматчиков на глазах испуганных пассажиров. В аэропорту, правда, меня тут же освобождает, хотя попытка незаконного перехода границы в советское время — серьезное уголовное преступление. Предусмотрительный Виталий (после срока в Перми и Чистополе) не уехал из аэропорта пока не услышал об отлете самолета и поэтому я не только успел сравнительно быстро вернуться домой, но еще и послал в ЮНЕСКО по факсу письмо, с оглашения которого и началась конференция о свободном обмене информацией между Востоком и Западом.

Очень раздраженный этой историей заместитель генерального директора ЮНЕСКО швейцарец Алан Моду, который и был инициатором конференции, настоял на приглашении меня теперь уже одного из СССР на ближайшую конференцию журналистов проводимую в Нью-Йорке Организацией Объедененных Наций. Я опять приехал в Шереметьево, опять поднялся за билетом в офис теперь уже «Пан Америка» (кажется, она еще существовала). Опять там сотрудником был симпатичный русский молодой человек. На этот раз он быстро посмотрел в компьютер, без всяких затей нашел мой билет и подтверждение секретариата ООН об его оплате и вдруг этот тихий советский мальчик сказал:

— Я вам могу заплатить наличными пять тысяч долларов за этот билет.

За эти деньги в Москве в это время можно было купить трехкомнатную квартиру в центре города — по-видимому, смазливый мальчик был сказочно богат.

— Нет, я полечу в Нью-Йорк, — хотя на самом деле мне было совершенно нечего сказать на этой очень специализированной конференции, посвященной, кажется, Юго-Восточной Азии.

При возвращении обыскивали меня долго и необычайно тщательно. Были конфискованы две видео кассеты с фильмами, которые я вез детям: одна Чарли Чаплина, другая — с мультиками Уолта Диснея и, конечно, все официальные документы Организации Объеденных Наций. Но Володя Буковский, не помню через кого, передал мне касету подготовленную польской «Солидарностью», где два печатника в деталях показывали, как создать подпольную типографию. Еще два-три года назад «Гласность» переводилась на польский и помогала «Солидарности», теперь уже поляки старались помочь нам. И вот эту кассету, после специального просмотра в течении недели, из всего моего багажа — мне вернули.

Но я не собирался создавать подпольную типографию, поскольку понимал, что для КГБ это будет подарком судьбы. Вместо этого я написал жалобу в Главное таможенное управление на тех, кто по-видимому, в грабительских целях изымал из багажа детские фильмы, в провокационных — официальные документы ООН, но пропускал случайно попавшие ко мне явно антиправительственные материалы. Меня пригласили на главную таможню (у трех вокзалов), долго извинялись и все вернули. Но подпольную типографию я при всей простоте и ценности польских советов создавать не стал.

Переходя к 1992 году нужно упомянуть еще две довольно характерные для времени и достаточно странные истории. Я уже писал, что никаких грантов в то время у «Гласности» не было, подписка на «Ежедневную гласность» была недостаточна для того, чтобы оправдать расходы на офис, сотрудников, переводчиков. Между тем наша корреспондентская сеть оставалась фантастической — в адресной книжке, составленной Томой в то время, не просто сотни имен, но еще и сотни городов и, скажем, в одном Баку, который был важным, но далеко не единственным центром нашего внимания, упомянуто четырнадцать корреспондентов — азербайджанцев, армян, русских — рабочих, профессоров, общественных деятелей.

Все эти сотни, чаще всего совершенно замечательных людей, хотели рассказать об очень серьезных событиях, которые происходили вокруг них, с ними самими, а их уже никто не хотел слышать. В эти годы шло уничтожение демократического движения по всей стране, естественно, гибли, были уничтожены и сотни «самиздатских» газет и журналов, базой которых и было демократическое движение. Но так же как эта — одна из важнейших задач правительства Гайдара, о чем я буду еще немало писать в дальнейшем и что почти никто уже не хочет ни признавать (из тех, кто в этом участвовал), ни понимать (из тех, кто не хочет подумать об этом) одновременно планомерно уничтожалась и свобода печати в эти годы. Конечно, это тоже происходило под бравурные клики о запрете цензуры, о новом «Законе о печати» (очень напоминавшем по своему характеру «сталинскую конституцию»). При этом кроме демократического «самиздата» на глазах уничтожалась возможность независимого суждения, информации, аналитического обзора в центральных органах печати. Как-то легко и незаметно все лучшие журналисты эпохи перестройки потеряли работу. Большинство из них, из все же партийной советской журналистики последних лет, не были мне особенно близки — у «Гласности» была другая аудитория — частью более народная, частью — всемирная, обо мне самом сперва писали всякую ругань, потом — не упоминали вовсе, тем не менее это была в последние годы печать, которая в лучшей своей части восходила к блестящей публицистике «Нового мира», а теперь искренно и очень добросовестно и высокопрофессионально стремилась понять, что же происходит в Советском Союзе, какие первоочередные задачи можно и нужно решить. Конечно, и их сбивала с толку дезинформация, Прохановы и Кургиняны, «казачки» засланные в Верховный Совет, Моссовет, Ленсовет. К тому же ни у кого не было такой корреспондентской сети, как у «Гласности» и «Ежедневной гласности». Корреспонденты центральных изданий чаще всего были более профессиональны, но их было в сто раз меньше. Именно поэтому ни разу, повторяю — ни разу в «Ежедневную гласность» не удалось подкинуть дезинформацию, хотя попыток были десятки. И потому заметна была струя честной и непредвзятой информации и анализа положения, которое описывала «Ежедневная гласность» и в котором мы все находились. Все наиболее серьезные журналисты в это время с легкостью оказались без работы и без возможности печататься, а если к этому прибавить, что сам Гайдар (кстати говоря, превосходный оратор) предпочитал, по-видимому, лгать пореже (как и члены его команды, руководившие гигантскими переменами в стране), то в результате основного, остро необходимого стране понимания — где мы находимся и что с нами происходит — в официальных средствах массовой информации «свободной» России не оказывалось вовсе. Новые звезды журналистики, чаще всего очень близкие к тем или иным (уже становилась видна разница) спецслужбам или армии — Невзоров, Доренко, Сванидзе, Млечин и другие иногда писали достаточно острые и профессиональные материалы, но только на какие-то, как правило, частные темы, да и вообще отличались ясным пониманием того, о чем можно говорить (и как), а о чем — ни в коем случае не следует. Но уж общего понимания положения России, ее народа на самом деле уже вполне ясного для тех, кто хотел видеть, направления движения к еще более тяжелому будущему, в СМИ, как правило, не было. Наступало информационное «темное» время России. В еще недавно очень профессиональном и ставшем очень либеральным Союзе журналистов был произведен наглый переворот и все руководство стало послушным и бюрократическим.

А к этому прибавилось еще и практическое уничтожение, точнее все более растущее (и, конечно, не случайно) ничтожество зарубежных русских радио станций, что соответствовало американскому и европейскому пониманию Ельцина (конечно, не без помощи российских спецслужб), как великого демократа, а перемен в России, как бесспорно демократических (и многолетнего обильного кормления сотрудников КГБ разбежавшихся по всем лакомым местам российской администрации с многочисленными грантами и субсидиями).

Для радио «Свобода» было решено не только открыть очень большой корпункт в России. Заведующим которого ненадолго и «для ширмы» стала Алена Кожевникова, но куда по преимуществу, были взяты «свои» для Лубянки люди. Да еще и трансляцию передач перевести с зарубежных передатчиков на российские местные FM станции, которые находились в прямой зависимости от администрации и постепенно сперва шантажировали радио «Свобода» отказами в трансляции, а потом и вовсе ее прекратили.

Я много раз (в каждый приезд в США) встречался и с директорами «Свободы» (в этом случае у меня так и быть брали интервью прямо в Вашингтоне, но, конечно, не в Москве), пытался руководству Госдепартамента объяснить, что они делают большую ошибку, по существу, отказываясь дать большинству населения России хоть какую-то правдивую информацию, ставя ее в прямую зависимость от Кремля. Со мной никогда не спорили, всегда были очень любезны, говорили, что, конечно, это совершенно правильно и просили написать записку (то же происходило и в Сенате и Палате представителей), по которой обязательно примут меры. И ничего не происходило. То, что я говорил, не соответствовало представлению американского руководства о России. Если я иногда (очень редко) упоминал о КГБ, только пожимали плечами:

— Какой КГБ? Давно уже нет никакого КГБ.

В этих условиях, чтобы хоть как-то сохранить работу «Ежедневной гласности» мы с Димой Востоковым — моим новым помощником с осени 1991 года, решили изредка что-то продавать из живописи и графики. Мне, как и в советские времена, когда для издания «Бюллетеня «В» я сам покупал («достал») пищущую машинку, пачки папиросной бумаги и другие мелочи, казалось правильным самому платить за то, что считаешь для себя важным. Правда, несколько изменились масштабы и расходы. Правда, из музеев Москвы, Киева и других городов мне еще ничего из семейной коллекции возвращено не было — хоть я и был реабилитирован, но даже думать об этом времени не хватало, а нужны были для возврата отдельные судебные решения (я этим смог заняться только в конце девяностых годов), но что-то все-таки у мамы и жены уцелело, многие для поддержки «гласности» делали нам подарки — кто-то рисунки Зверева, художник Жданов (с «бульдозерной» выставки) — все свои картины, Леня Глезеров случайно подобранные его отцом немецкие автографы и так далее.

В общем году в девяносто втором мы боком вошли в антикварный мир и тут же произошли две очень любопытные встречи. Уже тогда известным антикваром и коллекционером был Перченко — человек, к которому последние старые мои знакомые из коллекционного мира 60-х годов Шустер и Санович относились мягко говоря сдержано, но не видели нужды объяснять мне почему. Пару раз мы с ним чем-то обменялись, что-то я у него купил, но очень скоро Перченко вдруг заговорил со мной совсем на другую тему (я вынужден вспоминать об этом, поскольку эта история задела десятки лучших русских журналистов):

— Ваша «Гласность», Сергей Иванович, была таким важным журналом и у нас и за рубежом. Очень жаль, что сейчас журнал не выходит, а ведь он так нужен. Я знаю нескольких людей, серьезных и очень богатых, которые будут рады вложить деньги и в восстановление журнала и даже в целый концерн — у Вас есть агентство — можно его расширить, на его базе издавать газету, создать издательство. С Вашим именем и репутацией, конечно, Вы сможете собрать прекрасную команду и Ваше объединение займет самое важное место среди беспомощных современных СМИ.

Не знаю понимал ли Перченко, насколько точно он оценивает положение в российской журналистике. Действительно, практически все самые достойные и известные русские журналисты были или совсем без работы или перебивались какими-то случайными публикациями. Их места в «перестроечной журналистике» заняли веселые молодые люди (типа Шендеровича) выкормленные «Иновещанием», способные в лучшем случае написать юмореску или хроникальную заметку. В окружающем Россию мире, где когда-то, в том числе и благодаря зарубежным изданиям «Гласности», хорошо понимали положение в Советском Союзе, сейчас, когда положение изменилось к худшему, царили какие-то совершенно неоправданные иллюзии и полное непонимание того, как живет Россия.

А Перченко тут же повел меня к двум намеченным им людям — как потом выяснилось это была известная компания крупных мошенников — человеку с торжественной фамилией Де Буар (гораздо позже я выяснил, что он четырежды менял свою фамилию принимая на всякий случай фамилию новой жены) и другому — Георгию Мирошнику владельцу концерна «Формула-7», через год-два он стал довольно часто упоминаться — в связи с аферами по вывозу советского военного имущества из Германии, каким-то золотым «Ролексом» подаренным им вице-президенту Руцкому, а потом и в связи с уголовным делом, от которого он десять лет прятался в Южной Африке. Но все это было через год, а пока после недолгих обсуждений я получил их «гарантийные письма». На торжественных бланках и с печатями мне гарантрировали, что через месяц на банковский счет «Гласности» поступят очень крупные суммы (забыл, какие именно) необходимые для создания и работы в течении первого года газетно-журнально-издательского объединения «Гласность».

Собрать первоклассную команду не составляло никакого труда. Все лучшие перья перестроечных лет готовы были тут же начать работать. Даже некоторые бесспорно высокие профессионалы, но в советское время люди скорее проправительственные, узнав об этом проекте готовы были оставить уже найденные места (они были чуть лучше устроены, чем демократически ориентированные журналисты), чтобы перейти на работу в какое либо из подразделений «Гласности». И для меня это тоже было интересно, потому что это были, как правило, хорошо информированные, с разнообразными связями люди, готовые теперь писать гораздо более откровенно, чем они это делали раньше.

Вообще, это было странное время. Все, кто пусть разными путями, но хотел бесспорно добра стране и народу и до этого что-то значил в государстве, кроме очень узкого кремлевского круга внезапно оказались на обочине. У меня в их глазах была хорошая репутация — было очевидно, что я не только не участвую в «пире победителей», но в отличии от большинства наивных и ненаивных известных диссидентов я не мелькал в передачах на тему «мы победили» и именно против того, что сейчас происходит в стране, я и боролся и сидел в тюрьме. У мало-мальски серьезных людей это вызывало определенное доверие. Кроме журналистов в это время со мной вдруг пожелали познакомиться и даже иногда что-то делать вместе такие странные для меня люди как Николай Иванович Рыжков — бывший премьер-министр Советского Союза, Михаил Зимянин — секретарь ЦК КПСС по идеологии, позже Шебаршин — первый заместитель Крючкова. Я всегда отказывался от встреч и приглашений — не знал, что я могу сказать этим людям. Мне на самом деле было, конечно, далеко не все понятно, но было проще оставаться в кругу привычных оценок и хорошо знакомых мне людей. Вероятно, я был неправ и потом не раз об этом жалел (с Шебаршиным, к примеру, года через два после его приглашения сам захотел встретиться, но тут уже он был тяжело болен и ему не захотелось).

Но пока еще триумфально собиралась обновленная «Гласность», был найден целый этаж в шестнадцатиэтажном издательском центре на шоссе Энтузиастов, подыскивались типографии, был даже собран теперь уже тридцать пятый (как продолжение прекращенной номерации в 1990 году) номер «Гласности». Все настаивали на том, чтобы поскорее была начета регулярная работа и в первую очередь — Перченко. Но я не подписывал ни подготовленные договоры о найме помещения, ни договоры с сотрудниками до тех пор пока на счет «Гласности» не поступят обещанные средства.

— Ну что вы тянете, пора начинать работать, деньги придут со дня на день, — уговаривал меня Перченко, но я ничего не подписывал.

Тогда он снял зал в Шахматном клубе на Тверском бульваре и устроил там общий торжественный обед с участием какого-то видного нефтяника из Тюмени — еще один потенциальный источник немеряных денег. Речь на этом обеде самого Перченко сводилась к тому, что давно уже можно начинать работу и только неуступчивость Григорьянца этому мешает. Естественно, все собравшиеся два десятка известнейших московских журналистов тут же его горячо поддержали, я остался в одиночестве, но продолжал как-то отнекиваться.

Деньги, естественно, не появились никогда. Все это была афера Перченко, как я первоначально считал по заданию КГБ с тем, чтобы подорвать репутацию «Гласности», создать ей неоплатные долги и уничтожить последние хоть какие-то приличные отношения в московском, близком к демократии, мире. Для таких привычных для меня опасений бесспорно были основания: Перченко был из числа тех, до этого мне неизвестных, мелких торговцев иконами и антиквариатом, которых в 70-80-е годы арестовало КГБ, сажало ненадолго на Лубянку или в какой-то другой следственный изолятор, потом через несколько месяцев без суда выпускало на свободу, получив, конечно, подписку о сотрудничестве. Амальрик описывает в «Воспоминаниях диссидента» подобного своего соседа по камере (потом он стал крупным антикварным дилером), называли среди них (не знаю с какими основаниями) и Гусинского, еще двух-трех известных мне очень состоятельных торговцев. Всем это незавидное прошлое оказалось в начале девяностых годов очень полезным. Но может быть в отношении Перченко я был неправ или не совсем прав. Потом я услышал о еще одной его подобной афере — человек, имеющий интересующую его коллекцию, оказывался в неоплатных долгах и тут предлагалась ему Перченко помощь, но человек оставался без коллекции.

Со мной это не получилось, больше того Перченко даже дал для «Гласности» какие-то мелкие собственные деньги в виде компенсации. Любопытно, что познакомил меня с евреем Перченко и очень высоко его ценил, хвалил его известный лидер и теоретик национализма и антисемитизма Савостьянов, близкий соответственно другой гебэшной компании — Веденкину, Баркашову, которого он выдвигал в президенты России и тому подобным. Сейчас Перченко выставляет очень сомнительные произведения из своей коллекции, но, конечно, предназначенной для продажи наивным миллиардерам, в Мраморном зале музея Изобразительных искусств, а дирекция почти ставит мне его в пример — он не просит у музея страховки за вещи столь успешно размещенные на рекламных для его товара выставках, а я отказываю музею в экспонировании вещей из своей коллекции, если картины не будут застрахованы (в соответствии с законом).

Второе знакомство было попроще, но лично для меня достаточно важным. Внезапно какой-то полузнакомый нам с Димой человек якобы привлеченный моей известностью и еще недавней значительностью в общественной жизни, предложил нам совместный проект как общественно-политический, так и антикварный, хотя он-то в этом не понимал ничего. Его отец, как я понял из неясных упоминаний, не раз привлекался к ответственности за незаконные операции (по-моему он был одним из известных в советское время «цеховиков», то есть организаторов производства нелегальной по преимуществу трикотажной продукции из каким-то образом списанного государственного сырья и в дополнительные часы работы государственных фабрик). Но у него как-то все это благополучно закончилось. Сын, лет тридцати пяти, предоставлял нам в пользование свой большой офис, где-то во вполне гебешных Кисловских переулках, говорил о том, что занят работой (и предлагал подключить и меня) с всемирной организацией престижных «Ротари-клубов». Я не очень понимал, что это такое, и реагировал вяло. По-моему, единственным совместным делом была поездка от имени «Гласности» знакомого ему одного из заместителей министра иностранных дел СССР и хорошо знакомого мне Василия Селюнина в Преднестровье, их встречи со Смирновым и местной Хельсинкской группой (тоже вскоре уничтоженной), чтобы понять, что же там делается. Кажется, это была последняя поездка Василия Илларионовича, впрочем, совершенно бесполезная. Более интересными были разговоры на тему, где наши позиции были диаметрально противоположны, о медицинских-банковских-пластиковых картах, которые в совокупности дают возможность знать все о каждом человеке, который ими пользуется.

И все же самым важным, по-видимому, была лишь одна короткая реплика:

— Вы, ведь сейчас, Сергей Иванович, хотя что-то и делаете, почти совершенно забытый человек. С президентами и премьер-министрами уже не встречаетесь, почти никто о вас не пишет, да и у вас ничто не издается. Но ведь все это можно быстро вернуть назад.

Я сделал вид, что принял это предложение за ничего не значащие размышления. Компаньон, увидев, что я никак на заманчивые перспективы не реагирую, вскоре совершенно потерял ко мне интерес и наше знакомство прекратилось.

поделиться

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.