3. «Победители», конференция в Амстердаме. Переворот 1993 года

В России кроме моральной дискредитации демократии, как идеологии и политического курса насущной задачей Гайдара, Ельцина и, конечно, КГБ было уничтожение всех демократических организаций, что в целом успешно и было проведено в правление Гайдара в 1991-1993 годах. Они в своих сегодняшних откровениях и не скрывают, что демократия была враждебна «курсу Гайдара» и он это отчетливо понимал.

Разгром демократических организаций, естественно, КГБ и в новый период своей истории начал с привычного врага — фонда «Гласность». Но, конечно, под широковещательные разговоры о победе демократии. А эти разговоры, это торжество наивных моих коллег, казалось, просто не имели предела.

В начале лета девяносто второго года в Амстердаме была созвана громадная международная конференция «Россия, гласность и перестройка». Конечно, наиболее заметными ее участниками были гости из Москвы. Русских делегатов было человек двадцать — все были очень хорошо известны: Галина Старовойтова, отец Глеб Якунин, Кронид Любарский, Виктория Чаликова, Олег Калугин, Василий Селюнин — остальных уже не упомню. И не помню, как ее устроители пробились ко мне в Москве: всю весну телефон у меня был отключен, никакие письма не доходили и никто из участников конференции «по человеческому измерению» ОБСЕ, проведенной в Москве хорошо меня знавших и разыскивавших не смог меня найти. Центральную роль в русской на конференции ОБСЕ делегации играл Сергей Адамович Ковалев тогда и ставший крупным политическим деятелем и российского и мирового масштаба, добившийся того, чтобы основополагающее положение о том, что нарушения прав человека не могут рассматриваться лишь в рамках национальной юрисдикции, а является международным правонарушениями, было включено, как один из важнейших принципов международного сотрудничества. Но разыскать в Москве меня ни Ковалев, ни один из членов русской группы никому не помог и мне ничего не передал.

Почти то же было и на конференции памяти Сахарова. Елена Георгиевна, правда, смогла меня найти в последний день и я устроил даже обед в гостинице «Россия» для многочисленных приехавших в Москву друзей, но в самой конференции участвовать уже не успел.

Уже по одному названию конференции в Амстердаме оказалось, что я был ее русским сопредседателем. Признаюсь, что мне это ничем не помогло. Пока выступали от России люди бесспорно очень хорошие, но и столь же наивные — Виктория Чаликова, отец Глеб, безоговорочно верившие в Ельцина и наперебой говорившие не просто о победе демократии, но прямо:

— Мы победили, — я еще как-то терпел. Но когда совсем не глупая Галина Васильевна в продуманном, хорошо построенном выступлении стала всем объяснять (а было в зале около тысячи человек, собравшихся со всего мира), что в России блистательно победила бескровная демократическая революция и что наконец-то русские люди влились в семью свободных европейских народов (свою трагическую судьбу она, конечно, предвидеть не могла), я воспользовавшись своим правом председателя выступил сам и пытался убедить собравшихся участников конференции, что никакой победы демократии в России не видно, что у власти в стране совсем не они, да и вообще не бывает победы никем не подготовленной, а я ни в тюрьмах, ни на воле никогда не встречал диссидентов и демократов, которые бы готовились к свержению советского режима и захвату власти.

Из русских меня не поддержал никто. Все были просто обижены, оскорблены тем, что я сказал и продолжали повторять, что именно они — победили и что завтра же Россия ничем не будет отличаться от Франции. Я пытался в репликах воззвать к их собственному здравому смыслу, к тому, чтобы они не вводили в заблуждение сотни иностранных политических и общественных деятелей, собравшихся на эту триумфальную конференцию — все было тщетно.

Все русские прямо или косвенно «опровергали» меня и даже Кронид Любарский, чье выступление, кажется, завершало конференцию и на здравый смысл которого я очень рассчитывал, веско сказал:

— Как говорят англичане, если птица похожа на утку и крякает, как утка, значит это утка. В России произошла революция и победила демократия.

Крякала она, действительно, как утка, но надо было все же иметь еще и глаза. В перерывах ко мне никто даже не хотел подходить, так я их обидел, только добрейший отец Глеб подвел ко мне, чтобы познакомить, бывшего генерала КГБ Олега Калугина. Он, мне кажется, не выступал, хотя явно понимал много больше других, и с пристальным профессиональным интересом смотрел на меня очень холодными серыми глазами.

По завершении конференции был ужин и прогулка не пароходике по каналам Амстердама. Я опять сидел один с бокалом вина, «демократы-победители» даже разговаривать со мной не хотели. Потом подошел сильно подвыпивший Вася Селюнин, сел рядом, обнял за плечи и почти со слезами сказал:

— Неужели, Сергей, ты не веришь в нашу победу?

Что можно было ответить…

На первый взгляд все они были правы в своей эйфории. Даже если оставить в стороне все более сомнительную демократическую риторику и уже заметно проявлявшиеся личные качества Ельцина, имевшие мало общего с его рекламной компанией, несколько диссидентов и демократов были и впрямь близки, конечно, не к власти, но к властьимущим. Старовойтова в этот год была помощником Ельцина, диссиденты Ковалев и Бахмин руководили управлениями по правам человека (вполне наминальными) при президенте и в Министерстве иностранных дел, в государственной Думе было человек десять депутатов из числа бывших диссидентов или близких к ним, говоривших о демократии и им никто не возражал. Члены ГКЧП сидели в тюрьме, готовился суд над КПСС. Была официально запрещена цинзура в средствах массовой информации (на практике становившаяся все более жесткой по серьезным вопросам), еще существовало множество партий в том числе и весьма экзотических.

Генерал-лейтенант Стаськов в бытность заместителем командующего ВДВ рассказывал мне, как происходили выборы в дивизии, которой он командовал:

— Получили сверху приказ — всем голосовать за Жириновского. Я собрал офицеров, поручил провести разъяснительную работу в подразделениях. Вероятно, они мою команду выполнили, но когда начали подсчитывать бюллетени, оказалось, что семьдесят процентов состава проголосовало за «Партию любителей пива», а тридцать — за «Партию женщин». Ну, мы все равно сообщили в изберком, что девяносто пять процентов проголосовало за Жириновского.

Вскоре партий таких не стало, в том числе партии пенсионеров, зеленых, социал-демократов. И уже был уволен Вадим Бакатин, попытавшийся хоть как-то ограничить влияние КГБ на страну.

Уже был уволен Борис Панкин — единственный советский посол, выступивший против ГКЧП, ненадолго назначенный министром иностранных дел, но попытавшийся ограничить число сотрудников КГБ в МИД’е и тут же замененный «ветераном внешней разведки» (как его сейчас называют) Андреем Козыревым. И даже со скандалом убрали вполне информированного и властьимущего когда-то Вадима Бакатина искренно полагавшего, что к власти в России пришли демократы во главе с Ельциным, а не те самые спецслужбы, власть которых он по наивности вознамерился урезать.

Главное же, вся русская делегация в Амстердаме состояла из москвичей, приходивших на заседания Думы, читавших хорошо организованную Бобковым официальную прессу, а у меня было информационное агентство, действительно, народное, уже много лет, «Ежедневная гласность» и я точно знал, что нигде в России власть не находится в руках демократов (чего стоит Собчак мне давно было известно) более того идет организованное, по возможности тихое уничтожение демократического движения. Еще существовали и «Мемориал» и «Демократическая Россия», но очень недолго им оставалось жить. Никто из собравшихся в Амстердаме этого не чувствовал и объяснить было невозможно. Простые русские люди тем не менее хорошо это понимали. По всей стране шли митинги, во всех существовавших последний год самиздатских газетах и журналах говорили и писали только об одном: все те, кто был у власти по всей стране в советское время, несколько изменив вывески на своих кабинетах и подпустив ненадолго и неблизко процентов пять демократов, у этой же власти и остались.

Вся центральная пресса, радио и телевидение зато взахлеб вещали-вопили о расцвете демократии, успешно делили большие деньги и привилегии, свалившиеся сразу же на СМИ, вообще, на практике осуществляли старый советский анекдот:

Стоят на Мавзолее Бонапарт и Брежнев, следят за военным парадом и Брежнев говорит со вздохом:

— Мне бы вашу гвардию — весь мир был бы моим.

— Мне бы вашу печать, никто не узнал бы о Ватерлоо.

Они радовались, что изредка можно посмеяться над Ельциным, сравнивать Россию с Европой, изредка и выборочно писать что-то об ее истории, но оставшимися советскими, да еще худшими из них — тех, кто был активны при Горбачеве, обладал минимальным государственным мышлением, был честнее и что-то не только понимал, но хотел сказать, потихоньку убрали — наперебой писали о победе демократии, но совершенно игнорировали все, что в действительности происходит в стране, кто разделил кресла в Кремле, а теперь приступает к разделу России. И, естественно, допускали к СМИ только тех, кто был в восторге от победившей демократии.

На самом деле то, что произошло в России, конечно, не было «бескровной демократической революцией», как говорил Гайдар, а ближе всего было к византийскому дворцовому перевороту. Слегка одурманенные идеями о величии империи руководители дворцовой стражи года три готовили заговор против слабого императора, выдвинули и втемную вели к власти местного трусливого и жестокого, глупого сатрапа, которого и представили народу, как спасителя от предшествовавшей тирании.

Были полузабыты некоторые коммунистические (религиозные) идеи, собственно спецслужбы были всегда к ним откровенно равнодушны и поддерживали лишь в силу служебных обязанностей, несколько изменился характер и состав собственников, но не изменилось главное — даже характер деспотической власти и репрессивные способы управления.

Главное же, это все не имело никакого отношения ни к демократии, ни к бескровной революции — мальчикам раздавленным танками Лебедя демонстративно не поставили никакого памятника.

Положение было совершенно безнадежным даже в 1992 году, если даже лучшие люди России были совершенно лишены элементарного здравого смысла и закрывали глаза на все, что творилось вокруг. А ведь так мало оставалось времени для самообмана, до той поры, когда всех их вышвырнут из государственной и общественной жизни, а некоторых — и из жизни вообще, а они будут уходить как коммунисты в сталинские лагеря (с верой в Сталина), сохраняя уверенность в том, что в 1991 году в России произошла демократическая революция и свержение диктатуры.

В Амстердаме я не мог сформулировать это в ясных исторических аналогиях, не все было ясно в недавнем прошлом, хотя уже не было никаких надежд на «светлое» будущее под чутким руководством «комсомольцев-добровольцев» и КГБ и, главное, я никого не мог убедить в том, что это не они (не мы) победили, а Россия на глазах превращается в гигантский Парагвай.

Недели через три после моего возвращения в Москву началась тщательно спланированная и достаточно сложная (но, все же, попроще, чем в восемьдесят восьмом году) операция КГБ по разгрому фонда «Гласность».

Сперва мне позвонил какой-то человек по фамилии Замощин, сослался на какого-то другого полузнакомого человека, показывавшего мне сомнительные рисунки Натальи Гончаровой, сказал, что он бригадир реставраторов, восстанавливающих росписи Исторического музея и предложил что-нибудь сделать и для меня.

Мы с Димой Востоковым — в эти два года новым и главным моим помощником — как раз обдумывали странную возможность создания при фонде «Гласность» антикварного отделения в надежде таким образом изыскать хоть какие-то средства на продолжение работы фонда. Это и было мое возвращение (через семнадцать лет) в давно забытый мир коллекционеров, хотя понадобилось еще лет пять для того, чтобы я всерьез озаботился возвращением из русских и украинских музеев семейных коллекций. До этого даже думать об этом не было времени.

Но у меня случайно уцелела крупная ярославская икона XVIII века, которая не попала в музей лишь потому, что была куплена мной незадолго до первого ареста в семьдесят пятом году и я не успел забрать ее у художника, который мне ее продал. После моего возвращения он мне ее отдал. Икона была совсем потемневшая, ее надо было промыть и я с удовольствием отдал ее реставратору. Недели через две Замощин мне ее вернул, слегка подлакировав, но не промыв. Меня это должно было насторожить, но деньги, которые были с меня взяты были так малы, а все это настолько пока еще не имело отношения к «Гласности», что я спокойно отнесся к неумению бригадира реставраторов промыть икону.

Но вскоре Замощин опять как-то объявился. Начал жаловаться, что Исторический музей их бригаде ничего не платит, стал спрашивать не могу ли я им помочь найти работу заграницей — на Кипре или в Германии. Сказал, что мог бы и нам помочь — его бригада — кооператив реставраторов «Акант», арендует небольшой домик на Остоженке, в котором на втором этаже у четырех маленьких комнат есть отдельный вход и он может нам по невысокой цене отдать его в аренду. Предложение было очень заманчивым, в Германии, где я получил медаль Баварского ландтага, у меня и кроме Восленского оставалось много знакомых и какую-то работу реставраторам я найти мог и даже провел для них какие-то переговоры во Франкфурте. Оставалось обсудить условия и составить письменный договор. Замощин и председатель кооператива М.Ю. Гайстер почему-то очень торопились. Тем не менее наши юристы составил серьезный договор, был назначен день подписания — кажется, следующая суббота — 18 апреля почему-то теперь они не могли подписать раньше. При этом реставратор осторожно меня уговаривал сразу же переехать, но что-то мне во всем этом не нравилось, хотя понять, что именно я не мог.

Офис «Гласности», точнее редакция «Ежедневной гласности», поскольку ничего другого мы в это время не делали, находился в это время в полуподвале двенадцатиэтажного дома на Рочдельской, буквально в двух шагах от Белого дома. Было у нас там две комнаты, но очень большие, принадлежавшие какому-то спортивному клубу. Внезапно меня и сотрудников «Гласности» начали осторожно попугивать — дескать, у них с кем-то хозяйственные споры, в любой день могут появиться какие-то мифические чеченцы сплошь живущие в этом доме и договор, конечно, договором, но для нас самих было бы безопаснее… Но на все повидавших сотрудников «Гласности» эти уговоры не действовали. Другое дело, что хотя по площади мы на Остоженке поместились бы с трудом, зато в четырех комнатах работать было удобнее, да и место было несравнимо лучше. И все же я не хотел туда переезжать до тех пор, пока не будет подписан договор об аренде.

Но тут в нашем офисе на Рочдельской внезапно оказалось выключенным электричество. Во всем громадном доме свет был, в соседних полуподвалах тоже, а нам объяснили, что поврежден кабель идущий непосредственно к нам и сколько будет длиться ремонт: неделю или три месяца — неизвестно. «Ежедневная гласность» была связана подпиской с тремя или четырьмя десятками организаций (редакций, посольств), которые рассчитывали получать нашу сводку новостей каждое утро. Но прошли два дня, света не было, ни междугородный телефон, ни факс у нас не работали. И тут Диму «случайно» встретили на улице Замощин и Гайстер и буквально всучили ему ключи от дома на Остоженке.

— Переезжайте поскорее, что вам маяться, а через два дня подпишем договор. И я согласился на переезд в четверг, утром в пятницу мы разместили все оборудование на новом месте, но уже во второй половине дня появились какие-то рослые хорошо одетые мужики средних лет, которых реставратор объявил своими совладельцами. Они многое знали о «Гласности» и тут же высказали сомнение, что фонд может размещаться на Остоженке поскольку КГБ — против и сами представились сотрудниками КГБ. Я жестко ответил:

— Это начальник тюрьмы мог меня перевести из одной камеры в другую. В Москве я сам буду выбирать место работы.

«Совладельцы» не возражали, реставратор все уговаривал «завтра подпишем договор и все наладиться». Но положение становилось напряженным. Мы с Димой решили остаться на ночь и подежурить в новом офисе. Перед тем я обошел дом со всех сторон и обнаружил, что к нему примыкает стена сирийского посольства. Стало ясно, что такой пункт слежения не мог быть арендован какой-то, пусть даже самой пробивной реставрационной компанией и нас попросту заманили в ловушку. Уже с утра и здесь были выключены свет и телефон, вскоре выяснилось (по смыслу вопросов «кооператоров»), что заранее были оборудованы прослушки.

Часов в одиннадцать вечера 20 апреля, когда сотрудники мэрии — Дима Чегодаев и другие ушли вместе с редакцией, а мы с Димой Востоковым остались дежурить ночью. К тому времени, когда совсем стемнело, а улицы в Москве тогда почти не освещались, мы услышали как во двор въехали несколько машин и кто-то начал выламывать запертую нами дверь. Вскоре комнатки наполнились парнями приехавшими вместе с «совладельцами реставратора»:

— У вас нет права здесь находиться.

Скрутив нас с Димой, а у него врожденный порок сердца и все могло кончиться совсем серьезно, начали выносить наши компьютеры и грузить по машинам. Чтобы мы не мешали грабежу, нас сперва держали в доме, потом меня вытащили и заткнули на последнее сиденье одной из четырех «Волг» с гебешными номерами между двумя вполне откровенными оперативниками.

В заявлении в прокуратуру я писал:

«Вывернув руки и полузадушив, чтобы не мог позвать на помощь, двое из десантников затащили в принадлежащую им машину, где выломав руки, выкрутив с помощью специальных приемов ноги и обхватив рот и горло, чтобы не мог кричать, продержали, применяя пытки, более полутора часов.

В редакции оставался Д. Востоков, которого по команде Гайстера сбили с ног, повалили на землю и с выкрученными руками втащили на второй этаж дома по ул. Остоженка 30, стр. 2.

После этого все одиннадцать вышеупомянутых лиц были заняты разбоем, перетаскивая из помещения редакции в собственное помещение компьютеры, принтеры, телефаксы, автоответчики и другое оборудование и имущество редакции и личного ее сотрудников.

Когда акты разбоя были завершены, полузадушенного С. Григорьянца также втащили в помещение кооператива, где повалили навзничь на пол, причем один из наймитов стоял у него на руках, второй — на ногах. В другой комнате «рестовраторы» угрожали пистолетом Д. Востокову. Именно эту сцену и застали сотрудники Ленинского РУВД».

Но я так и не узнал, куда они собирались меня везти и что делать.

Внезапно появился наряд милиции с автоматами наперевес, меня освободил, а ночных гостей, попытавшихся вытащить пистолеты, уложил на пол. Оказалось, что так же как я позвонил домой и предупредил, что буду ночевать в офисе, позвонил и Дима, а один из сердобольных его приятелей решил принести нам ужин, но увидев во тьме явную сцену грабежа вызвал наряд ОМОН’а. К сожалению, на этом все не закончилось. Лежавшие на полу персонажи теперь вместо пистолетов вытащили свои удостоверения КГБ и ОМОН’овцы с явным отвращением вынуждены были сначала их отпустить, а потом и уйти сами. Гэбисты отряхнулись, разбежались по машинам и уехали со всем нашим имуществом — компьютерами, факсами, архивом вновь накопленным после грабежа восемьдесят восьмого года.

Меня уже никто никуда не тащил и мы с Димой пошли по ночной Москве сперва в институт Склифасовского «снимать побои» — мы были изрядно помяты, потом на Петровку писать заявление дежурному майору о грабеже. Он, конечно, уже все знал и заявление очень не хотел принимать — впрочем, все это не имело ровно никакого значения.

Естественно, ни одного сообщения в совершенно свободной русской печати, по радио и на телевидении о разгроме в центре Москвы одной из самых крупных и известных демократических организаций не появилось, из многочисленных тогда еще демократических организаций и депутатов Думы никто и не подумал слово сказать — все они были заняты «высокой» политикой в новой демократической Думе и печати, уголовное дело «зашло в тупик» поскольку все нападавшие и даже черные «Волги» с записанными мной гебешными номерами оставались «неустановленными». Только Илья Иосифович Заславский, работавший в то время в мэрии Москвы недели через две устроил мне встречу в своем кабинете с начальником КГБ по Москве и Московской области и одновременно первым заместителем директора КГБ России Савостьяновым — тем самым, кто меньше года назад объявил, что именно я буду его контролировать.

Врал мне Савостьянов с легкостью, о том, что из КГБ уходят офицеры не сдавая ни удостоверений, ни оружия, именно такие, неизвестные ему люди и напали на фонд «Гласность».

— И продолжают ездить на служебных машинах?

— Ну, всякое, знаете, бывает, сказал уходя Савостьянов, — а вообще-то у нас много домов, мы можем один отдать вашему фонду (может быть в этом и была одна из целей разгрома).

— Ну, нет, у КГБ я дома не возьму, — ответил я и Савостьянов ушел.

Галина Васильевна Старовойтова — в это время еще помощник президента трижды напомнив Ельцину, добилась того, что месяца через полтора нам кто-то сообщил, что на каком-то, якобы совершенно случайном складе храниться наше оборудование. Компьютеры и факсы мы получили назад, но, конечно, без дискет и без архива.

Начались мучительные поиски нового помещения. Довольно быстро мне его предложил бывший заместитель Заславского по Октябрьскому райисполкому, замечательный человек и, как говорили, очень крупный ученый, член-корреспондент Академии Владимир Ильич Жегалло в то время ставший заместителем директора Геолого-минералогического музея на Моховой, рядом с университетом. Мы уже составили договор, но тут директором музея, кажется, по протекции Елены Георгиевны был назначен Юра Самодуров. Он категорически отказался подписать договор. Глазки его бегали, руки дрожали и он почти кричал мне в истерике:

— Меня снимут, если я разрешу «Гласности» работать в музее. Я вам не правозащитник, я — музейщик, у меня большие планы.

Но чего же ты тогда лезешь в фонд Сахарова и к диссидентам в еще сахаровский «Мемориал»…

Сняли его и без нас месяца через полтора, конечно, он не был ни музейщиком, ни научным руководителем известных профессоров. Когда я сказал Елене Георгиевне, как ведет себя ее протеже, она молча развела руками — никого лучшего, как она считала, у нее не было.

Я лет пять с Юрой не здоровался, потом решил забыть об этом и очень пожалел — Юра не мог не делать каких-нибудь пакостей. К нему просто опасно было подходить близко. Думаю, что ничего кроме вреда, он музею Сахарова не принес, главное же сам музей никогда под его руководством не становился центром общественной жизни. Ни одна серьезная инициатива никогда из него не исходила. То есть, на самом деле трусость Самодурова, как и глупость Новодворской, это самое лучшее, что о них можно предположить. На самом деле Самодуров уничтожил музей Сахарова, который и по имени Андрея Дмитриевича, и по положению, и по возможностям должен был стать центром борьбы за демократию в России и наиболее мощной правозащитной организацией, тем более, что в эти годы в этом была такая острая необходимость. Но Ковалев, как председатель правления, был совершенно безынициативен, и, занимая, как ему казалось, гордые посты при Ельцине и Государственной Думе, музеем мало интересовался. А Самодурова вообще никакая работа не интересовала. Они все жили на деньги, которые для них выпрашивала Елена Георгиевна, и уже одно то, что они ничего не делали, что Сахаровского центра в Москве практически не было, стало гигантской потерей для и без того гибнущей демократии в России. Гена Жаворонков, который был членом правления Сахаровского музея, с отчаянием мне говорил:

— Ковалев ни на что не способен, а для Самодурова все это чужое. Войди ты в правление музея и заставь их хоть что-нибудь делать.

Ну, во-первых меня никто туда не звал, хотя, если бы я захотел, то никто и помешать бы мне не смог, стать членом правления. Но быть где-то для проформы я не привык, а необходимость каждый год создавать «Гласность» заново, проводить конференции о КГБ, поддерживать еще не уничтоженные провинциальные организации была такой трудной, что на Сахаровский музей сил не оставалось. В конце концов Самодурова выгнали за проведение выставки «Осторожно, религия». И слава Богу, что выгнали, но, к сожалению это помочь уже ничему не могло. Его тогда все защищали, сделали почти героем, не понимая, как много вреда он принес, и что в принципе недурную, хотя и провокационную выставку «Осторожно, религия» на самом деле можно было провести в любом другом месте. А к музею Андрея Дмитриевича она не имела никакого отношения. Говорят, как всегда с опозданием на много лет, это понял и Ковалев, и что-то подобное сказал в адрес Самодурова, но все это было слишком поздно.

Почти такой же, но гораздо более сложной катастрофой для демократической жизни России стало возвращение в Москву Кронида Любарского и возобновление им не работы, но формального существования Хельсинкской группы. Этот, созданный Юрием Орловым, центр общественной жизни в Советском Союзе, основной центр борьбы за права человека, сгруппировавший вокруг себя почти все другие общественные объединения, и издававший (и распространявший в мире) регулярные сенсационные «документы» о положении в СССР, не имел ничего общего с тем, что назвал тем же именем Кронид. Кронид, как и Самодуров, из важнейшего центра политической борьбы, которая шла в эти годы в России с необычайным напряжением собрал такой интеллигентный междусобойчик — небольшой клуб, из хорошо знакомых между собой людей, который не делал абсолютно ничего, и само его отсутствие было чудовищной потерей для российской общественной жизни. При Крониде, правда, Хельсинская группа еще не имела того гнусного вида, который приобрела при Алексеевой. Еще не было выписанных из Иркутска юных сотрудников прокуратуры в качестве организаторов и проектов уничтожения остатков демократического движения в России при помощи общественно-государственных организаций по всей стране, но само отсутствие в и без того такой слабой и нуждающейся в серьезных опорах общественной жизни России таких организаций, как Сахаровский музей и Хельсинская группа, на самом деле было практически равно уничтожению «Демократической России», самоуничтожению «Мемориала», как общественно-политической организации, гибели в Париже «Русской мысли» и непрекращающейся кровавой борьбы КГБ с фондом «Гласность».

Как это ни скучно, но здесь мне придется напомнить несколько забытых вещей о Крониде Любарском. Вернулся в Москву он не просто так, а став заместителем главного редактора самого известного журнала издаваемого КГБ — «Новое время» (для большей части его зарубежных корреспондентов — их журналистские корочки были только прикрытием). В эти смутные годы, может кто-нибудь и верил, в то, что КГБ больше нет и «Новое время» теперь стал таким либеральным журналом и, уже ни от кого не зависимым и никаких функций не исполняющим. Но, к несчастью, были основания думать, что все это только ширма. Не буду перечислять все, что и тогда было связано с «Новым временем», было известно о нем, но Сергей Дубов, бесспорно посторонний и достойный человек, по недомыслию залезший в этот змеиный клубок, заплатил за это и своей жизнью и жизнью своего сына. Собственно говоря, и в естественность смерти, вероятно слишком авантюристичного Кронида, я тоже не вполне верю. Но напомню несколько его зарубежных историй.

Я очень любил и считал святым Антона де-Миуса, Антона Антоновича, как он всегда предлагал себя называть. И он и его очаровательная жена были переполнены христианским стремлением всем кому можно помочь. Не имея внешне никакого отношения к России, происходя из древних аристократических шотландско-бельгийских семей с семейным гербом на стене их маленького уютного домика в Брюсселе, они как-то выбрали именно Россию и русский народ, как мир особенно нуждавшийся в их помощи. Они выучили русский язык и, пользуясь своими семейными связями в Бельгии и вообще в Европе, помогали сперва христианским организациям, в СССР христианским, а потом все более и более диссидентским изданиям. Где-то в Брюсселе, как говорил мне Антон Антонович, через много лет, уже очень больной, а в те годы и мне было трудно приезжать в Брюссель, есть большой склад книг русской эмиграции, изданных и с его помощью, и он все надеялся, что я смогу увезти его в Москву. А потом Антон Антонович решил, что для помощи демократии в России нужен журнал, где было бы больше хроники, больше текущей информации, идущей прямо из Советского Союза. Смог найти на этот журнал деньги, издателей, способ распространения, но тут в Мюнхене появился Кронид. Антон Антонович никогда не рассказывал мне подробностей, но, по-видимому, он сам познакомил Любарского с теми, от кого все это зависело, и по своей доброте продолжал к Любарскому, как политзаключенному, относиться очень уважительно, но так или иначе, все эти деньги и все возможности, созданные де-Миусом, Кронид быстренько перевел на себя. Кому-то объяснив в правильно адресованных письмах и уговорах, что такой журнал, а это и был «Страна и мир», должен издавать и редактировать только русский, да еще недавно освободившийся из лагеря. Антон Антонович даже не очень возражал, что все созданное им теперь перешло другому. Думаю, что эта история мало кому известна, поскольку де-Миус не был публичным человеком, и может быть, кроме меня никому и не рассказывал об этом.

Зато другая история, неудачная для Любарского была всем известна в эмиграции. Кронид, Синявский, Эткинд (зачем он к ним затесался?) написали, по-видимому, привычные для Кронида письма в американские фонды, распределявшие помощь изданиям русской эмиграции. В этот раз они сообщали, что газета «Русская мысль» в Париже на самом деле никуда не годится, никаким влиянием не пользуется, редактируется из рук вон плохо, а потому пособие, которое она получает, должно быть распределено между «Синтаксисом» Синявского и «Землей и миром» Любарского. Американцы люди простые, в отличии от издателей «Земли и мира» ничего скрывать не стали, и прислали это письмо Ирине Алексеевне Иловайской, которая без раздумий опубликовала его в «Русской мысли», отчего все и стало широко известно.

У меня самого серьезных столкновений с Кронидом никогда не было. Конечно, работая в «Новом времени» он заказал мне статью о конференции «КГБ: вчера, сегодня и завтра», отнял у меня довольно много времени и ничего не опубликовал, но, признаться, я и не рассчитывал. К тому же в журнале активно, и я думаю, не случайно постоянно печатали пробивающую себе дорогу в журналистике Леру Новодворскую.

Но вот один разговор в Мюнхене меня, признаться, очень озадачил. Кронид и его жена кормили меня обедом у себя дома, незаметно разговор перешел на какие-то дела, и Кронид мне показал уже типографский отпечатанный макет задней обложки журнала. Сказал, что он теперь хочет помещать на обложке имена людей близких журналу и его поддерживающих, и не соглашусь ли я, чтобы в этом списке была и моя фамилия. Я ответил, что проблем нет, но мне надо понимать, кто там еще будет. И он мне показал этот макет, где среди фамилий людей хорошо или мало мне знакомых, стояло имя Льва Волхонского. Объяснить Крониду, что это всем известный и лагерный стукач, и петербургско-московский провокатор, у меня не было нужды — Кронид о Волхонском знал не меньше чем я, поэтому я только коротко ответил, что мое имя рядом с именем Волхонского стоять не может. И Кронид мне очень странно ответил: «А вот я могу себе позволить поставить на своем журнале и его имя». Спорить здесь было не с чем. Но вот зачем ему это было нужно?

Впрочем, вопрос с офисом решился неожиданно очень легко. Моей жене позвонила родственница наших соседей наверху — тех самых, что предупреждали меня о микрофонах в потолке, и почти сразу же уехавших в Израиль. В их квартире уже размещалась «Гласность» в 1990-1991 годах, но потом нам было отказано, и вот теперь, как-то очень нервно, было предложено вновь снять квартиру. Думаю, что Савостьянов, раздраженный неудачей своих подчиненных, моим с ним разговором и вынужденным вмешательством Ельцина, решил «Ну, пусть еще поживет», но уже, конечно, под присмотром, а тут уже есть оборудованная всеми подслушками квартира. К тому же в России убедить всех молчать о разгроме «Гласности» КГБ вполне удалось, но в Европе и США имидж фонда все еще был значителен, у меня оставалось много знакомых, я по-прежнему выезжая из России все с большим трудом, встречался с известными политиками, иногда даже главами государств и уверенность в достоинствах Ельцина еще не были так высоки на Западе, чтобы прощать все, что делается в России.

поделиться

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.