11. Жизнь после убийства Тимоши

Но от единичных и массовых убийств надо вернуться к своим невеселым делам. Переживать своего сына, убитого вместо тебя или из-за тебя — тяжелая участь. Тома и Нюша улетели в Париж, отказались в аэропорту «Шарль де Голль» давать интервью корреспонденту «Известий» — кровь Тимоши не могла быть поводом для обсуждения и уж тем более какой-то опорой. Впрочем, корреспонденты BBC продолжали снимать — они разрешения не спрашивали. Оля и Валера Прохоров на время приютили их у себя. В мае я возвращался с конференции в Нью-Йорке через Париж. Полуслепой, у меня опять в Нью-Йорке отслоилась в глазу сетчатка, мне предложили оплатить операцию в клинике Джорджа Вашингтона, но я предпочел вернуться в Москву к своему замечательному врачу Елене Олимпиевне Саксоновой — одной из последних в вымирающей касте великих русских врачей. Тем не менее я, конечно, остался на неделю в Париже и выяснилось, что жене и дочери там гораздо труднее, чем можно было предполагать. И дело было не в том, что за эти месяцы пригласившего их президента Миттерана сменил Ширак. С ним я тоже дважды встречался, помогать Томе и Нюше он поручил своему личному помощнику, тем более, что по всей Европе показывали по телевизору фильм о том, как они вынуждены спасаться из «демократической» России.

Но буквально через месяц с Томой встретились некие люди в штатском, которые высказали надежду, что она будет сотрудничать или «находиться в контакте» с французскими спецслужбами. Тома ответила, как неоднократно это делал в разных ситуациях я, а иногда и мы вместе, что ни с какими спецслужбами она общаться не будет. Литвиненко в своей книге пишет, что в Англии его сразу заверили, что ничего подобного от него не ждут. Может быть в Англии это и так, но после отказа Томы в Париже, она с Нюшей не могла получить ни одной мельчайшей, пусть самой временной справки объясняющей почему они находятся во Франции. Здесь спецслужбы, конечно, не сажали на пять лет за отказ от контактов с ними, как меня в 1975 году за нежелание сотрудничать с КГБ, но и жить тоже не давали. Правда, и помощник Ширака и очаровательная Сильвия де Брюшар — заведующая русским отделом МИД’а Франции (когда-то именно она, будучи первым секретарем посольства в Москве, советовалась со мной, кого пригласить на прием к Шираку и пригласив Альбину, буквально спасла Александра Богословского), Тому и Нюшу все успокаивали, предлагали подождать и не волноваться. Но Тома с Нюшей не могли ни учиться (Нюше было девятнадцать лет), ни работать, даже если бы кто-то захотел проверить у них документы, им нечего было показать.

В тот раз я и уехал делать операцию в Москву, но через два месяца, естественно, опять вернулся в Париж. Все было по-прежнему, если не хуже, потому что время-то шло. Добрейшая Сильвия де Брюшар почти плакала, но говорила, что это не их ведомство и она ничего не может сделать. Я уже почти кричал, что французское правительство практически заманило (поручило своему послу в Москве обеспечить их приезд) моих родных во Францию и превратило в бесправных нелегальных эмигрантов. Говорил, что дам интервью Карлинскому в «Либерасьон» и де Чиков в «Фигаро», с которым был хорошо знаком1. Но все же я не хотел устраивать скандала, хотя уже и жалел, что отнесся без интереса к реплике секретаря посольства США, почему не у них попросил о помощи. Но я не хотел играть в политические игры. Все кончилось самым простым, приличным и привычным для Франции образом. Нам посоветовали адвоката, который за два месяца получил и для Томы и для Нюши необходимые документы. Правда, это были не документы политических беженцев, что было бы естественно после убийства Тимоши, прямых угроз исходящих из КГБ в адрес Томы и Нюши, а просто виды на жительство на десять лет, но дающие право на работу и на учебу. Теперь у них уже вторые подобные виды на жительство. Как и те, кто бежал из Советского Союза после семнадцатого года, французского гражданства мои родные не просят.

Правда, когда года через два Тома попробовала приехать в Москву, ожидая свои чемоданы в аэропорту Шереметьево, она вдруг услышала голос из мегафона:

— Гражданка Григорьянц, подойдите к стойке регистрации.

Там стояли два молодых человека с ее, уже вынутыми из общего багажа, чемоданами. Чтобы не забывала, куда приехала.

Отказ в документах политических эмигрантов тоже был, конечно, результатом усилий российских властей. Либеральнейший академик Рыжов — ельцинский посол во Франции, естественно, делал все, чтобы скрыть тот ужас, который творился в России, и помочь работе КГБ во Франции. С одним из таких мероприятий я тут же столкнулся в Париже.

Выяснилось, что буквально в те дни, когда я приехал, в Париже происходит международная конференция о достижениях свободной России. Происходит она, естественно, в культурном центре посольства, выступает Синявский и многочисленные либералы, но (знамение времени) сопредседателем конференции в посольстве уже согласился стать Владимир Буковский. Бог бы с ним со всем, но увидев в редакции «Русской мысли» программу, я вдруг обнаружил, что на большой двух или трехдневной конференции о положении в современной России нет ни одного даже упоминания о Чечне. Россия ведет варварскую кровопролитную войну на своей территории, гибнут десятки тысяч человек, но эта малость совершенно никого не интересует.

Естественно, я нашел то ли телефон, то ли встретил в редакции Володю и спросил, как это возможно. Он не покраснел, но тут же согласился, что это не совсем правильно:

— Мы не можем уже включить твой доклад о Чечне в программу — она уже согласована (с кем?) и отпечатана, но я тебе дам слово на пресс-конференции — она у нас будет на третий день.

Володя, действительно, отдал мне практически всю пресс-конференцию, но если бы я в Париж случайно не приехал, как он мог сопредседательствовать на конференции о России в середине девяносто пятого года, где даже не была упомянута Чечня?

Официальной помощи Тома и Нюша — политэмигранты, да еще приглашенные президентом Франции никогда и никакой не получали. Через год, сколько же можно жить даже у самых добрых людей, они сняли с моей помощью квартирку в очаровательном пригороде Парижа — Сен Мор, еще лет через пять я смог продать на Украине возращенные из Киевского музея картины Богомазова и они уже купили квартиру в более далеком и рабочем пригороде Парижа — Ашере. И тут неожиданно и вне всякой связи с нашей невеселой судьбой проявились достоинства французского государства. Узнав, что в новой квартире, где у Томы должна была быть своя комната, а у Нюши уже был муж и родившийся сын — Давид и Тома будет жить с ними, дама из социальной службы тут же сказала:

— Но ведь это ужасно, жить с чужой семьей.

И тут же нашла ей, как неимущей, неподалеку социальную квартирку, где квартирные платы много ниже, чем в частных домах.

Тома спросила, может быть можно найти такую же микроскопическую квартирку, но все же двухкомнатную — к ней часто приезжает муж из России.

— Нет, — ответила ей дама из социальной службы, — двухкомнатных, да еще совсем маленьких, квартирок сейчас нет, но я запомню.

Конечно, Томе и в голову не пришло обратить внимание на это обещание. Но через год та же дама предложила ей посмотреть другую квартирку в таком же примерно доме, но уже и впрямь двухкомнатную, где она сейчас и живет, как и другие рабочие семьи в этом квартале.

Так и перемежается в жизни совсем черное и кровавое с чем-то хоть относительно светлым.

1Когда-то она меня совершенно поразила замечанием, что умнейший премьер-министр Франции Робер Менар, с которым я был в хороших отношениях никогда не станет президентом — французы не станут за него голосовать — он слишком худой.

поделиться

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.