10. Убийство моего сына — Тимоши

В этот день у Вики Маликовой, благодаря помощи которой из Соросовского фонда стало чуть легче провести конференции о КГБ, был день рождения. И она пригласила нас с Томой к себе. Проведя там часа три или четыре, около двенадцати часов мы вернулись домой. Тимоши еще не было, но нас это не встревожило — в свои неполные двадцать один год он уже руководил группой, макетирующей журнал «TV Ревю», да к тому же еще играл на гитаре в небольшой музыкальной группе, так что иногда задерживался по вечерам. Но через полчаса нам кто-то позвонил и сказал, что Тимоша в 20-й больнице, кажется попросил приехать или мы тут же решили приехать сами.

Но перед этим нужно рассказать о нескольких предшествующих месяцах. Все мы были заняты подготовкой к пятой конференции о КГБ. Тематика ее была сильно расширена — треть конференции была посвящена МВД, как уже не просто полицейской, но силовой структуре, значение которой все возрастало в том числе благодаря войне в Чечне, другая треть уже была прямо сосредоточена на влиянии КГБ на внешнюю и внутреннюю политику России, причем впервые все более четко выделялась из общего лубянского фона Служба внешней разведки и ее деятельность внутри страны. Наконец, совсем новой темой была «КГБ и медицина». К широко известной теме — использования психиатрии в борьбе с диссидентским движением, за последние годы прибавились новые работы, но мы здесь ничего не смогли сделать толкового в рамках конференций о КГБ — постоянно возникали новые, не менее важные темы. Хотя, как я уже писал в связи со своей статьей в «Нью-Йорк Таймс», выяснилось, что советская психиатрия в качестве карательной службы использовалась в Советском Союзе, а частью — продолжает использоваться в России в отношении когда-то сотен тысяч, сегодня — вероятно, «всего» десятков тысяч людей по тем или иным причинам неудобным властям, но малоизвестных, а потому совершенно незащищенных российских граждан. После нескольких попыток создания КГБ декоративных организаций якобы защищающих от психиатрических репрессий, в конце концов в этой области начала работать (и продолжает, к счастью) серьезная профессиональная структура «Независимая психиатрическая ассоциация» под руководством Юрия Савенко. Но и ему и «Гласности» и всем, кто хотел хоть что-нибудь делать во все замиравшей общественной жизни России доставляли массу хлопот так называемые «психотроники» — десятки, если не сотни людей, хорошо организованных, которым всегда помогал КГБ — давал проводить свои конференции в «Доме дружбы с зарубежными странами» на Проспекте мира, хотя они во всех своих бедах обвиняли именно КГБ. Одни, наиболее явные сумасшедшие утверждали, что ими «через зуб» управляют со спутника или из Лубянки. Савенко таких всегда очень сочувственно выслушивал и говорил, что может им помочь:

— У меня есть знакомый очень хороший зубной врач и он удалит вам этот зуб без всякой боли и бесплатно.

Почему-то больше к нему эти люди, не возвращались. Более сложную группу составляли люди, утверждающие, что были облучены каким-то электромагнитным или радиоактивным излучением: уже были достоверно описаны радиоактивные метки, которые ставил КГБ для удобства слежения, странная гибель Андрея Кистяковского — распорядителя Солженицынского фонда и болезнь его жены Марины Шемаханской, опыты, производившиеся в Военно-медицинской академии, о которых были научные публикации. Два специализированных института КГБ в Днепропетровске и Хабаровске, причем в последнем работал, по его словам капитан первого ранга потом мэр Владивостока и депутат Госдумы Черенков. Хотелось хоть что-то в этом понять и я попросил очень разумного молодого сотрудника «Гласности» Вячеслава Усова пойти в Ленинскую библиотеку, по служебному наиболее подробному каталогу выписать все статьи за пять лет в периодике на эту тему, а из них — всех авторов этих статей и всех людей упоминаемых в публикациях. А потом перебрать, попытаться найти всех этих очень различных персонажей. Так мы и вышли на отвратительного профессора Бауманского института Владимира Волченко, явно связанного с какими-то государственными проектами в этой области. Пока еще я всего один раз с ним встретился. Произвел он на меня, из-за постоянного заискивания, неприятное впечатление, но и все, что нас тогда окружало было переполнено каким-то неослабевающим напряжением и носящейся прямо в воздухе угрозой.

Внезапно позвонили из Кремля, секретарь то ли генерала, то ли адмирала Георгия Рогозина — заместителя директора СБ — Службы безопасности президента, то есть Коржакова. Известен он был тем, что устраивал спиритические сеансы президенту Ельцну (об этом была публикация в «Московских новостях» со слов секретаря Ельцина Пихои. Позже об этом же рассказывали и другие, сам Рогозин в интервью «Совершенно секретно» объяснял, как он «входит в будущее» и предсказывает президенту, что и когда с ним случиться и чего надо избегать». Вспомним как с тем же Коржаковым наш высокограмотный президент еще в 1991 году в Новосибирске ассигновал деньги на «силы камня».

Председатель Комиссии по борьбе с лженаукой и фальсификацией научных исследований академик Эдуард Кругляков писал:

«В те годы в окружении президента царила чудовищная вакханалия мракобесия, новая распутинщина. С этим ведомством сотрудничало очень много всевозможных экстрасенсов, целителей, окулистов, астрологов и прочих шарлатанов. Покровительствовал им первый заместитель Алексадра Коржакова генерал-майор Георгий Рогозин. Я напомню, что в те времена служба безопасности президента, которую возглавлял Коржаков, была в расцвете своего могущества, ее интересы и возможности простирались гораздо шире формальной компетенции.

Насколько мне известно, они там составляли политическим лидерам гороскопы, общались с космосом на темы бюджетной политики, сверяли кадровые назначения с таблицами каббалы».

Мне передали, что Рогозин хочет участвовать в конференции. Как всегда, я сказал — «пожалуйста», но он не пришел. По обыкновению из генералов КГБ был только Кабаладзе.

Внезапно меня где-то поймал бывший майор МВД — следователь, ставший домашним другом, а потом и наследником художников Татьяны Борисовны Александровой и Игоря Николаевича Попова (на самом деле просто следивший за ними) — когда-то самых близких для нас людей. Майор сказал, что какой-то его знакомый обязательно хочет со мной встретиться. Встретились, по-моему он назвал вымышленное имя и отчество, и начал меня убеждать в том, что у меня сохранилось так много влиятельных знакомых в Кремле, я должен восстановить старые связи, с их помощью улучшить, укрепить свое положение. Я ответил, что не представляю, о каких знакомых идет речь, да и вообще мне ни от кого ничего не нужно. «Ну подумайте, подумайте…».

Внезапно, директор института, в котором мы снимали офис попросил меня зайти к нему. Он еще помнил меня по восьмидесятым годам, явно с большим уважением относился к «Гласности» и сказал, что тут к нему и к еще кому-то в институте «приходили», интересовались мной, нашими фондами, но он сказал, что все друг другом довольны.

Что-то еще было в воздухе, что невозможно было определить, хотя казалось бы не было никакой конкретной угрозы, но ощущение опасности было так велико, что я позвонил в Париж Валере Прохорову и хотя Нюша только что вернулась оттуда попросил опять прислать ей приглашение. Позвонил в Иерусалим нашему другу, многолетнему моему заместителю в «Гласности» и крестному отцу Тимоши — Андрею Шилкову и попросил его прислать приглашение сыну. Приглашения они прислали, но уехать дети не успели.

Мы сидели с Томой рядом на какой-то скамейке в приемном покое больницы и я вдруг, впервые в жизни, почувствовал себя таким маленьким и ничтожным в этом гигантском мире, где казалось, открылось небо и идет спор каких-то безмерных, непонятных мне сил. Часа через полтора к нам вышел молодой врач, посмотрел на нас обоих, вдруг ставших такими беспомощными старичками, и сказал:

— Делаем, что можем. Вам не надо здесь сидеть. Идите домой. Все вам скажут.

Была ночь. Мы шли домой пешком молча и на полпути я вдруг заплакал. Жена жестко почти закричала:

— Не смей, не смей, — ей казалось, что нужно держаться и это прибавит сил Тимоше.

Через час нам позвонили домой и сказали, что Тимоша умер.

Постепенно начали выясняться все обстоятельства убийства. Его сбила машина на довольно узком проезде, называвшемся улица Первая Напрудная возле нашего дома — ее надо было перейти, выходя из автобуса, который шел от метро. По-видимому, это было за полчаса до нашего возвращения и мы прошли по Тимошиной крови (потом я никогда уже не мог идти к этой стороне дома, мне все чудились следы). В отличие от меня Тимофей был медлительным и скорее осторожным человеком — его нельзя было представить перебегающим улицу или не обращающим внимание на идущую машину. Чтобы его сбить надо было держать машину с погашенными огнями, которая бы мгновенно вырвалась с большой скоростью из темноты, да и то, боюсь, что это бы не удалось с первого раза. Ему было совсем нелегко со мной, но Тимоша ничего не рассказывал, даже на выпускной вечер я не дал ему видеокамеру, которых у нас было штук десять — «нечего, мол, выделяться». После наших ссор он иногда уходил то к моей маме, воспоминания которой о нашей семье он записывал, или к Тане Трусовой, которая была в отличие от меня настоящим педагогом, а, главное, умела открыто любить тех, кто был ей дорог.

Потом нам вернули вещи Тимоши — иерусалимский крест кто-то снял — золотой все-таки, в бумажнике, кроме документов был календарик (по-моему очень уродский), но для него по-видимому важный, с моей фотографией — от выборов девяносто третьего года.

Дня через два пришли соседи, сказали, что в соседней поликлинике говорили с людьми, видевшими — из своего окна в соседнем доме — убийство Тимофея. Хорошо рассмотрели машину — «Жигули», сбившую его и тут же уехавшую. Двух людей подходивших и, по-видимому, снявших крест, женщину, вызвавшую «Скорую помощь» и милицию. Но на следующий день, когда кто-то из нас смог пойти в эту квартиру, оказалось, что она заперта — вся семья неизвестно куда из нее выехала и больше уже не вернулась.

Начались странные вещи вокруг конференции. Кажется, в день похорон Тимоши у нас был какой-то круглый стол в Государственной Думе. Вел его мой заместитель тогда Володя Ойвин. Но день на пятый была назначена новая конференция о КГБ и я смог заставить себя ее вести — было очевидно кем и для чего был убит Тимоша и если бы я не пришел значило бы, что они добились своего — хотя бы этого удовольствия убийцам я не доставил.

На конференции много чего было: двое ее участников были вскоре убиты — замечательный майор милиции из Саратова Игорь Лыков, который безуспешно боролся со своими коллегами из милиции — бандитами и грабителями, и Станислав Холопов — главный редактор газеты «Столица» в Саранске, который писал и говорил о «терроре в Мордовии» и сам стал одной из его жертв. Двое других участников, чтобы спастись, вынуждены были прятаться — капитан КГБ Виктор Орехов, помогавший диссидентам, отсидевший за это в СССР восемь лет, но не вернувшийся к «коллегам», опять осужденный по сфабрикованному делу (я еще расскажу об этом) и вынужденный просить убежища в США и профессор Марина Салье — председатель «Свободной демократической партии» разоблачения которой «мафрупция и КГБ»к приходу Путина заставили ее на десять лет спрятаться в глухой деревне.

Во время моего доклада, где я говорил об убийстве Сахарова (тогда еще менее аргументировано, чем теперь), Лариса Богораз, сидевшая в первом ряду, прислала мне записку: «Как можно говорить об этом не имея бесспорных доказательств. И Постскриптум — конечно, примите мои соболезнования по поводу смерти Тимоши». Я никогда не простил Ларе этого гнусного постскриптума, но лишь гораздо позже понял его смысл. «Гласность», которую власть Ельцина постоянно пыталась уничтожить, год за годом громила, не говоря уже об абсолютной информационной блокаде, изредка прерываемой попытками дискредитации все эти годы находилась в изоляции и я, конечно, обратил внимание, огорчился, но не очень удивился, что во множестве людей пришедших на похороны Тимоши, кроме Володи Войновича и отца Глеба Якунина, который и крестил и отпевал Тимошу, не было почти ни одного из условных «стариков» — в первую очередь не просто тех, кто активно участвовал в диссидентском движении, сидел в зонах, в Чистополе, был в ссылке, их то было много, но главное, тех, кто в последние годы стал благодаря ельцинскому TV, радио, печати очень широко известен , кто согласился на дешевую тщеславную покупку — «это мы победили», а, следовательно, пришедшая в 91 году власть — это их власть. «Их власть» начала на всех углах воспевать их как героев, а они объясняли, что «их власть», конечно, пока не без недостатков, но это гигантский шаг к демократии в России. Благодаря именно их борьбе в России произошла «бескровная демократическая революция». Сотни диссидентов менее тщеславных, а главное более честно видевших, что происходит в России, а потому не вопивших «это мы победили» были совершенно забыты, как бесполезные. Ведь тогда и власть Ельцина — это не их власть. Так единственной диссидентской организации — «Гласности», которая не только не признавала ельцинскую власть «своей», но боролась с все растущим террором, победители — Ковалев, Богораз, Гинсбург, «Мемориал» и другие пока могли только сторониться, а кое-кто и издеваться над такими итогами и ошибками нашего сопротивления из последних сил.

Но январь 1995 года все расставил по своим местам, и новогодняя ковровая бомбардировка Грозного, гибель сорока тысяч человек ясно показала какой была подлинная власть тех диссидентов, что легко проглотили наживку «мы победители». Но никто из них не хотел делить ответственность за преступления «своей власти». Ковалев сам поехал в Грозный, но это уже ничего не меняло — убитые не оживали, война не прекращалась это было страшным бесспорным политическим поражением всемирно расхваленных «диссидентов-победителей». Стало ясно, что все эти годы они поддерживали убийц.

Но Грозный был далеко, а через три недели был откровенно убит Тимоша. И это уже был выбор у «диссидентов-победителей» близкий, моральный, человеческий. И никто из них не оказался просто приличным человеком. Тимоша был для них «мальчиком кровавым в глазах», все были с ним знакомы, некоторые его любили, с ним возились, когда он был поменьше. И признать, что «их власть», то есть косвенно — они сами убили Тимошу они не могли. Да ведь это значило признать, какой ложью были все их разговоры (как выяснилось, для обмана других) о дороге к демократии и правовом государстве. Признать — в своей среде — с кем они и кто те, кого убивают. Но этого признать они не могли — порядочности не хватило.

Постепенно до меня стали доходить слухи, сперва об Алике Гинсбурге «открывавшем двери ногой в ельцинских конторах», и как он рассказывает, что Тимоша не был убит, сам случайно попал под машину, а Григорьянц воспользовался гибелью сына для саморекламы. Возможно Алик был не первый, а они все одновременно пустили этот спасительный, как им казалось, для их не только политической, но и человеческой репутации слух. И не пришли попрощаться с Тимошей, а Лара написала мне это гнусное P.S.

Но все же Тимошу убили, чтобы запугать меня и предупредить, что надо отказаться от проведения V конференции о КГБ. Я ее, с трудом двигаясь, все же провел. И на ней ко мне подошел Володя Ойвин и сказал, что во время «круглого стола» в Думе Волченко сказал ему, что пытался меня предупредить об убийстве Тимоши, звонил в офис, но меня там не было. Все это было, конечно, враньем — в офис он, действительно, звонил, но если бы речь шла о таких вещах, вполне мог добиться, чтобы меня нашли, к тому же у Волченко был мой домашний телефон, по которому он не звонил. Но так или иначе человек утверждает, что знал об убийстве Тимоши заранее и не обратить на это внимания было невозможно. Волченко потребовал, чтобы я приехал к нему на дачу в Балашиху и я, едва державшийся на ногах — приехал. Он изображал необыкновенную заботу, все порывался массировать мне плечи и спину, но потом все же сказал, что предупредила его о гибели Тимоши какая-то его сотрудница из Ленинграда, обладающая необыкновенными экстрасенсорными талантами и если я хочу что-нибудь узнать мы, с ним должны ехать туда.

— Закажите нам билеты и я Вас познакомлю.

Выхода у меня не было, в их экстрасенсорные способности я не верил ни минуты, но выяснить, кто же и откуда знал заранее о гибели Тимоши было необходимо. Я, правда, понимал, что поездка с таким близким к Рогозину профессором Бауманского института может оказаться небезопасной и потому все рассказал нашему тогда адвокату Зое Матвеевской и попросил бывшего своего помощника Диму Востокова поехать со мной. Таким образом, я заказал три билета в двойных купе «Красной стрелы», причем для нас с Димой — одно купе, а для Волченко — билет в соседнем. Но Волченко, когда узнал, что мы едем втроем, а не вдвоем, ехать отказался — у него не нашлось времени. Думаю, что поехав один я бы не вернулся из этой поездки. Но Волченко при этом не упустил упомянуть, что получил письмо от этой Корсаковой, где она написала, что Тимофей убит в результате моей деятельности и что я должен понимать, что сохраняется опасность для моей жены и дочери.

Следователь даже не пытался сделать вид, что он кого-то ищет. Вернул мне вскоре одежду Тимоши, заявив, что на ней нет следов краски от сбившей его машины, хотя генерал-лейтенант МВД Аркадий Крамарев — бывший начальник Ленинградского управления, внятно объяснил, что микроскопические остатки краски на одежде всегда есть. В машине убивая Тимошу, разбили боковые фары — по краске и найденным остаткам стекла можно было идентифицировать автомобиль, конечно, служебный, но именно этого никто не хотел. Даже вызывать на допрос Волченко, устраивать его очную ставку с Ойвиным и Усовым (он тоже был при разговоре), следователь категорически отказывался:

— Разве вы не верите в шестое чувство? — восклицал, как гимназистка, этот стокилограммовый мужик, а потом прибавлял — мне же еще служить надо.

Через Аржанникова я попросил собрать материалы наиболее тогда серьезное детективное агентство «Алекс». Вот краткая справка оттуда:

«При окончании выполнения срока договора появилась необходимость проверки гр. Волченко.

В ходе проверки было установлено, что Волченко Владимир Нититович 12.07.1927 г.р., проживает по адресу: Москва, 1-й Краснокурсантский проезд, д.5/7, кв. 33 вместе со своей семьей: жена — Волченко Людмила Борисовна, 30.04.1932 г.р.; сын — Волченко Никита Владимирович, 10.06.1954 г.р.

По месту жительства характеризуется с положительной стороны, каких-либо компрометирующих материалов в ходе проверки получено не было.

Волченко В.Н. — профессор Бауманского института. По месту его работы подходов к нему не имеется, так как его работа связана с деятельностью ФСБ».

Дело об убийстве Тимофея не прекращено, а приостановлено, поэтому ни я, ни адвокаты не могут ним ознакомиться.

Конечно, я сделал меньше, чем должен был, но на большее не было сил. Все многочисленные (по-видимому, тысячи, возможно десятки тысяч) убийств того времени, где у семей и друзей убитых было больше возможностей — остались нераскрытыми. Тома совершенно почернела от горя, почти не выходила из дому и Нюша поняла, что хотя бы ее нужно спасать. Попросила прислать приглашение из Парижа для них двоих, я написал через посольство президенту Миттерану письмо с просьбой о помощи. Написал, что не могу проверять убьют ли еще и их в «демократической» России. Президент помнил меня — ему уже приходилось писать обо мне Горбачеву, когда я был арестован в Ереване через несколько часов после завтрака с ним в посольстве (но тогда я не просил об этом). Хотя Миттерану было совсем не до того — шла предвыборная компания — он поручил послу в Москве всячески нам помочь. После сорока дней Тома и Нюша уезжали во Францию. Мой водитель якобы один из сыновей поэта Яшина, когда надо было их везти в аэропорт — не приехал. Стало ясно, что и он из КГБ. Впрочем, он и раньше пытался узнавать обо мне, что-то, что его не касалось. Но была большая машина корреспондентов BBC снимавших, как и во времена Андропова, бегство семьи диссидентов из России, и мы доехали в аэропорт на машине журналистов. За полгода в нашей довольно шумной и населенной квартире я остался один. Правда в Москве оставалась и моя мать, ей было восемьдесят шесть лет, никуда ехать она не могла и оставить ее одну я тоже не мог.

На следующее утро, после отъезда Томы и Нюши, в девять часов раздался звонок в дверь. Посмотрел в глазок — какие-то дюжие молодые люди — Откройте, пожалуйста, Сергей Иванович. Нам очень нужно с вами посоветоваться. Николай Павлович (кто?) нам порекомендовал вас.

К счастью, была железная дверь — Дима Востоков буквально заставил меня ее поставить — кажется, Паша Марченко ее и ставил. Я еще не знал обстоятельств гибели Сергея Дубова, а до этого — его сына, но у меня хватило ума, почти впервые, не открыть дверь людям, которые просят о помощи и совете, и ответил:

— Возле подъезда есть телефонная будка — позвоните мне по телефону и я все вам расскажу.

Минут десять они меня уговаривали впустить их, но ломать железную дверь не стали. Из окна я увидел, как не обращая ни малейшего внимания на телефон у подъезда, они — рослые, мощные мужики — расходятся — два в одну сторону, один — в другую. Думаю, что если бы я открыл дверь, они меня, как Дубова (о нем я расскажу позже) просто выбросили бы в окно. Это было бы даже убедительно — сам выбросился от горя. Днем я с большой осторожностью вышел из дому и дошел до опорного пункта милиции, где сидел юный участковый. Я ему не только сказал, но и написал, что думаю — это были убийцы, попросил о помощи, попросил найти моих соседей видевших смерть Тимофея, сказал, что подобные заявления напишу во все возможные правоохранительные органы, знакомым депутатам Гос. Думы и в СМИ. Думаю, что я второй раз в эти дни, после предложения Волченко, избег смерти. Ко мне больше никто не приходил и меня не караулил.

Ничего не понимавшему лейтенанту-участковому я через пару дней еще и рассказал историю недавнего убийства сперва сына, а потом и самого генерального директора объединения «Новое время» Сергея Дубова.

Трудно сказать, что было основным в причинах убийства Сергея Дубова — коммерческий интерес к его гигантскому состоянию (он был не только владельцем, но и создателем такого сверх доходного бизнеса, как газета бесплатных объявлений «Из рук в руки» и множества других, столь же изобретательных и коммерчески прибыльных) или неосторожное и слишком близкое сотрудничество с одним из центров советского шпионажа и разнообразной преступной деятельности (торговля оружием, наркотиками), каким был и оставался журнал «Новое время». Но все, что происходило со мной было просто копией, хотя по совершенно ясным причинам, того, что произошло с Сергеем Дубовым. В какой-то момент его заместители предложили ему передать им управление всеми его делами. Дубов понимал опасность, не отказывался, но медлил, пытался найти какой-то выход. Этот разговор он тайком записал на магнитофон.

Тогда был убит его семнадцатилетний сын. Хотя у окна, из которого он якобы выбросился, были обнаружены следы борьбы и крови, милиция заявила, что это самоубийство, и никакие усилия С. Дубова заставить провести добросовестное следствие не привели к успеху. Поскольку свои дела и имущество С. Дубов так никому и не передал, через несколько месяцев он был застрелен. Ни записанный им разговор с угрозами в его адрес, ни разоблачение подделки заместителями подписей С. Дубова на доверенностях, по которым они все же получили все его состояние, не привели к осуждению его коллег, они были освобождены без суда, и все многочисленные предприятия С. Дубова попали к ним в руки. Вдова осталась нищей, и в Москве не оказалось ни одного адвоката, который бы согласился вести ее дело.

Убийства детей (или шантаж этим), чтобы добиться своего от их родителей было, конечно, возвратом к статье о расстреле детей с 12 лет у Ежова и Сталина (сыну Бухарина было двенадцать лет и отец признал в суде, что был шпионом), поставленные Ельциным и его подручными в КГБ (от Степашина до Ковалева), «на поток». Явлинский -руководитель небольшой (поэтому я о нем не упоминал), но бесспорно демократической партии «Яблоко» никогда не упоминает об этом и все же известно, что у его сына — музыканта была искалечена рука — был отрезан палец и прислан, кажется, отцу. Было обещано продолжить меры воздействия (прислать отрубленную руку сына) якобы заинтересованными в этом уголовниками и Явлинский прекратил по существу политическую деятельность.

Гибель Эдмунда Иодковского — главного редактора и владельца либеральной газеты «Литературные новости», произошла 12 мая 1994 года. Перед тем Э. Иодковский, несмотря на постоянные телефонные угрозы убить его, выиграл процесс и получил крупную сумму денег у газеты Проханова «День» («Завтра»). Эта прокоммунистическая газета известна своими близкими отношениями со спецслужбами, особенно с ФАПСИ (Федеральное Агентство Правительственной Связи и Информации) и всегда защищает спецслужбы от «нападок» демократов. В частности, «День» приветствовал разгром «Гласности» и офиса оргкомитета конференций «КГБ: вчера, сегодня, завтра», печатно угрожал и мне.

Незадолго до гибели Э. Иодковский был жестоко избит, но и это на него не повлияло, милиция же никаких мер не приняла. Через несколько дней, поздно вечером, около своего дома Э. Иодковский был сбит машиной и через два часа скончался. Можно было бы считать это совпадением, но в его гибели есть ряд трудно объяснимых странностей. Случайно проезжавший мимо хлебовоз записал номер машины, сбившей Э. Иодковского и уехавшей с места преступления. Казалось бы чего проще: есть убитый, есть убийцы, тем не менее милиция в течение двух месяцев отказывалась возбудить уголовное дело, не обследовала машину, дала ее отремонтировать и продать, и только после шумного скандала в прессе была вынуждена все же начать следствие. Однако под предлогом того, что обвиняемые меняют показания, следствие длилось год за годом, никто не был осужден и вполне очевидно, что осужден не будет. Тем более, что нет ни одного постороннего человека, который был бы допущен к делу и мог оценить, как оно ведется. Известно однако, что избиение и угрозы убийством следователем не рассматривались.

Сын Э. Иодковского вопреки закону и постоянным его письменным жалобам не был признан потерпевшим, а потому никаких процессуальных прав не имел. Потерпевшей следствием признана лишь вдова Э. Иодковского. Здесь мне придется упомянуть о некоторых любопытных подробностях, но убийство — слишком серьезное дело, чтобы можно было о чем-то существенном умалчивать. Молодая вдова Э. Иодковского по странному стечению обстоятельств познакомилась с неким молодым человеком именно утром в день гибели мужа. Этот молодой человек, долго оставаясь ее очень близким знакомым, почему-то категорически возражал против того, чтобы она интересовалась следствием, нанимала адвоката или хотя бы знакомилась с делом. Он даже избил ее так, что сломал челюсть, когда она попыталась возражать. Таким образом, повторяю, дело о гибели Э. Иодковского, как и об убийстве Тимоши, гибели Сергея Дубова и его сына не видел ни один посторонний человек.

Убитому предпринимателю Сергею Мажарову, сыну пианиста Леонида Брумберга показали список из двадцати семи предпринимателей (по рассказу мне его тестя — писателя Анатолия Гладилина), где он был пятнадцатым, Березовский — четырнадцатый, уже убитый (как и все двенадцать до него) Сергей Дубов — тринадцатым. Мажаров тут же бросил все дела в Москве, сотрудников — уволил, и уехал в Париж, где и был застрелен через дверь. Его вдова — неоднократно меня переводившая во Франции, очень боялась говорить о смерти своего очень богатого мужа и явно нуждалась в деньгах.

Убийства финансовые перемежались с политическими. Среди появившихся при Ельцине очень богатых предпринимателей и финансистов, оказался один абсолютно достойный и приличный человек. Ивану Кивелиди — предпринимателю, банкиру, президенту объединения «Круглый стол бизнеса России» — все доверяли, но вскоре он был отравлен, причем как и Литвиненко, радиоактивным веществом, которое могло быть получено только из лабораторий КГБ.

Впрочем, во многих случаях нельзя было понять — чего тут больше — политики, борьбы за власть или стремления присвоить бизнес, хотя, «своих» — генералов КГБ пока не убивали. Первым будет Трофимов, да и то гораздо позже и уже в отставке, посадивший вторично Орехова, но с отвращением относившийся к государственному терроризму, да еще внутри России, о нем очень любопытно вспоминал Литвиненко. Всякая мелочь — полковники, подполковники, майоры КГБ, МВД, прокуратуры — в счет не шли — их убивали походя (обычное пушечное мясо), если становились кому-то на дороге, если становились ненужны, а, главное, если пробовали что-то изменить в этой вакханалии убийств. Литвиненко вспоминает двух офицеров «Альфы» убитых своими же снайперами, чтобы заставить подразделение действовать — один раз у дверей Белого дома в октябре 1993 г (Геннадий Сергеев). Был убит и Владимир Ухай из московского угрозыска (начальник 12 отдела), который вздумал разоблачать созданную КГБ банду Лазовского (потом и Лазовского с парой его сотрудников пришлось убить). Журналист Игорь Корольков занимавшийся этой же темой описал это все до Литвиненко, но прибавил еще и известные ему на Дальнем Востоке убийства полковника Полубояринова, уже не нужного и опасного, руководившего бандой, подобной Лазовского и разоблаченного, как и он. И полковника Слезнева, их разоблачившего, которого убить не удалось. Даже для неполного, конечно, перечисления убитых нужна отдельная книга. Но особенно примечательным в кровавой бойне 90-х годов мне кажутся два обстоятельства.

Так же как в 1917-20 годах и во время ежовщины решения об убийствах и их выполнении, то есть реализации, российским руководством было передано множеству сотрудников спецслужб «на местах», по всей стране.

Журналисту Игорю Королькову удалось найти экземпляр этой инструкции (газета «Московские новости», «Запасные органы» — «Новая газета» № 01 от 11 Января 2007 г.).

В целях борьбы с организованной преступностью, представляющей опасность для российского государства «создается совершенно секретное спецподразделение. Кроме центрального спецподразделения, целесообразно создание региональных оперативно-боевых групп…». Очень любопытно, что подписан этот семидесятистраничный документ сотрудником МВД (и Корольков убедился в том, что именно он имел прямое отношения к этой инструкции о терроре), рекомендовалось же привлекать в банды отставных сотрудников ФСБ, ГРУ, МВД и Внешней разведки. Полковник КГБ Петр Никулин рассказывал мне, что с ним встретился генерал КГБ и предлагал ему, уже уволенному, вступить в такую банду.

Как можно заметить я упоминаю здесь публикации, да и собственные воспоминания более позднего чем 1995 год времени. Но поскольку все это связано для меня с убийством Тимофея, мне хочется понять все, что могу.

Корольков упоминает четыре известные ему банды, созданные заведомо спецслужбами России во Владивостоке (братьев Ларионовых), в Находке, в Калининграде и в Москве (Максима Лазовского). Полковник КГБ Александр Литвиненко в своей предсмертной книге «Лубянская преступная группировка» к ним он прибавляет совершенно засекреченное подразделение КГБ, в котором служил сам — УРПО. Оно якобы было создано позднее в рамках ФСБ по инициативе непосредственного начальника Литвиненко генерала Гусака, который лично и занимался убийствами (естественно, не в одиночку — управление по разработке преступных группировок насчитывало сто пятьдесят человек). Полковник ФСБ Трепашкин сказал мне, что к тому времени, когда Литвиненко с несколькими сослуживцами стали рассказывать о том, что им поручено убить Березовского (вдова Литвиненко в фильме Андрея Некрасова «Бунт. Дело Литвиненко» говорит откровенно — они понимали, что после столь громкого убийства уничтожат и их, как уничтожили убийц генерала Рохлина) уже было застрелено ими по меньшей мере двадцать человек. Это и был, вероятно, тот список, который перед смертью показали Мажарову. Литвиненко там служил всего полгода и возможно, он лично и не «замазан кровью», как он говорил, но понятно, что вся эта гигантская банда получала деньги не только за то, что было рассказано на пресс-конференции и описано в книге Литвиненко. Не зря остальные его «коллеги» на пресс-конференции сидели в масках — было от кого прятать лица. Для меня это было очевидно и по тем страницам, которые он уделил мне. Приведу их полностью:

«В 1995 году я участвовал в провокации против известного правозащитника Сергея Григорянца. Его в ФСБ просто ненавидят. В особенности те, кто по пятой линии работал. Его постоянно прослушивали, следили за ним. В 1994-1995 годы на него давили, чтобы он отказался от своей правозащитной деятельности. Но мужик оказался упёртый, с ним ничего сделать не могли.

В конце 1995 года он вместе с двумя чеченками должен был выехать за границу на какую-то правозащитную конференцию с видеоматериалами о преступлениях, совершённых российскими войсками в Чечне. Начальник Оперативного управления Волох нас вызвал к себе в кабинет и доложил Барсукову, что, мол, люди готовы, выезжают на задание. По технике была получена информация, что Григорянц с этими материалами собирается выехать из страны. Волох приказал видеокассеты изъять, похитить или привести в негодность. Мы спросили – если изымать, то на основании чего? Мы сами не можем, это дело таможни, а у неё нет права изымать документы. Они же не запрещённые.

Необходимо было основание, чтобы Григорянца со спутницами досмотреть в Шереметьево-2, задержать, не пустить в самолет. Кто-то предложил: «Надо им чего-нибудь загрузить». Волох усмехнулся: «Ну да, наркотики Григорьянцу? Кто ж поверит?» – «Ну, тогда надо патроны подбросить». Волох говорит: «Согласен. Наркотики на границе – это уголовное дело. Нам не нужно уголовное дело. Зачем нам шум. Надо только материалы похитить или испортить». – «Патроны надо одной из чеченок подбросить, потом взять объяснение, что сумку взяла у знакомых, а там оказались патроны. Ведь где чеченцы, там патроны». Волох согласился: «Да, да; хорошо. А патроны есть? Только смотрите, не из серии ФСБ, чтобы потом не определили, что это с нашего склада».

Моей задачей было состыковаться с наружкой (они вели Григорьянца), довести до таможни и показать – вот они. А там уже был полковник Сурков, помощник Волоха. Патроны подбросила либо таможня при досмотре, либо Сурков. Не знаю кто. Мы свою работу сделали. Григорянц в этот день никуда не вылетел, а если вылетел, то без тех документов».

Для меня сразу же была очевидна привычная гэбэшная лукавая неполнота этого текста. Во-первых, давление на меня 1994 — 95 года это, по-видимому, известное ему убийство Тимоши.

Во-вторых, ехали мы в Стокгольм не просто с какими-то документами о Чечне, а Международного неправительственного трибунала о преступлениях в Чечне на слушания, устроенные для нас фондом Улофа Пальме — подробнее я расскажу об этом в следующей главе, когда дойду до трибунала.

В-третьих, с нашей поездкой была связана крупная международная операция КГБ по уничтожению или перекупке нашего Трибунала. Не все, конечно, но что-то из этого подполковник КГБ должен был слышать, но не пишет ни слова.

В-четвертых, человека в таком чине не посылают как простого филера проследить за нами до Шереметьева, да еще к тому же так откровенно и заметно, что я даже показал ехавшей в нашей машине юристу Маре Федоровне Поляковой — «Смотрите, за нами — хвост».

Наконец, если Литвиненко посылают «передать меня» наружке в Шереметьево, значит он и раньше меня знал, мной занимался, но ни слова об этом не пишет.

Поэтому когда Литвиненко позвонил мне из Лондона в 2002 году и начал в чем-то неясно извиняться и каяться, вся эта лживость была так мне неприятна, что я быстро прервал разговор. Сегодня я думаю, что был неправ — Литвиненко по-видимому не имел отношения к убийству Тимоши — он попал в УРПО два года спустя, но явно что-то знал об этом и хотел рассказать. К сожалению, я этого во-время не понял, да и отвращение ко всей его гэбэшной полуправде и к Березовскому, с которым он был связан, было у меня так велико (а рядом с телефоном, так получилось, сидела жена), что я просто прервал разговор.

И все же весь этот посвященный мне кусок книги Летвиненко вызывает еще один важный вопрос — о задачах, поставленных перед всеми этими штатными и заштатными, но созданными по единой инструкции, бандами российских спецслужб. Литвиненко постоянно пишет о том, как он и его коллеги боролись с какими-то уголовными структурами. Об этом же идет речь и в инструкции опубликованной Игорем Корольковым. Но все, что пишет так скупо Литвиненко обо мне не содержит никакого упоминания об организованной преступности, как, впрочем, и все описанные мной убийства, а между тем этой самой секретной группой воспринимается как самые обычные поручения. Взрывы моста в Москве и троллейбуса бандой Лазовского тоже никак с чей-то преступной деятельностью не связаны. Убийство Тимоши, убийство Эдмунда Иодковского, омерзительный шантаж Явлинского — все это преступления из совсем другой области. Какие же в действительности цели ставились перед создаваемыми по всей России бандами спецслужб? И кем были сформулированы эти задачи.

Поскольку никаких документов, кроме инструкции опубликованной Корольковым у нас нет, поставленные задачи приходиться восстанавливать по практике их реализации. Конечно, здесь могут оказаться смешанными официальные поручения плохо управляемым бандитским группировкам российских спецслужб и их личные интересы и антипатии.

Ниже будет рассказ о гибели еще трех человек — Андрея Тамбури, генерала Рохлина и Юрия Калмыкова, но и без этого одна из целей террора спецслужб вырисовывается достаточно ясно. Это были шайки убийц созданные для активного и вполне преступного участия в политической жизни, по-преимуществу для уничтожения демократического движения в стране. Ни один коммунист и ни один националист за эти годы убит не был.

В книге Фильштинского и Прибыловского «Корпорация» вся политическая борьба в эпоху Ельцина сведена к попытке Коржакова стать президентом, а из всех убитых упомянут лишь Влад Листьев, который должен был стать источником средств для реализации этой цели. Впрочем, по их мнению и война в Чечне тоже была затеяна для этого, а как только Коржаков, Барсуков и Сосковец были уволены, война прекратилась и в Россию вернулась демократия, пишут авторы. Но вопрос о крупных деньгах возник много раньше убийства Листьева и имел (в значительной части) столь же организованный характер, как и борьба с демократией. Судя по списку, который видел Мажаров и от которого он тут же бежал из России, судя по неудачным покушениям на Березовского и замминистра финансов Вавилова, где следы прямо вели — судя по материалам дела Холодова, все к тому же 45 полку ВДВ, который и является центром управления многих банд, речь идет не о борьбе конкурентов, а о планомерной аккумуляции гигантских средств в чьих-то руках. В рассказах о смерти Сергея Дубова было два любопытных обстоятельства. Знакомые сотрудники «Альфы» взявшиеся разобраться в этом деле, якобы остановились, выйдя на Коржакова. Вдова Сергея Дубова, естественно, не желавшая, чтобы состояние мужа досталось убийцам, нагло подделавшими его подписи на доверенностях, что было доказано экспертизой, предложила передать его состояние сперва одному, потом другому очень влиятельному и властьимущему человеку в России — сперва Председателю Совета Федерации Шумейко, после его отказа — мэру Москвы Лужкову, но оба они отказались. Хотя вдова для себя хотела лишь одного — учреждения журналистской премии в память о муже. То есть вторая задача — создание нового гигантского, но теперь тайного фонда, возможно, взамен государственного золотого запаса вывезенного Геращенко и ответственными сотрудниками КГБ советского времени была поставлена в самом начале 92-го года.

Эту дату в качестве времени создания государственных банд можно называть в связи с тем, что по утверждению Королькова, подтверждаемого и из других источников, известная ему инструкция была написана на основе секретного постановления распоряжения правительства России, в разработке которого принимал участие вице-премьер Юрий Скоков (1991-92 гг), потом — секретарь Совета Безопасности. Вполне очевидно, что другие члены правительства, возглавляемого тогда Борисом Ельциным, не могли стоять в стороне от принятия этого преступного акта, лежавшего в основе всей политической системы России в последние двадцать лет.

Особенно очевидно соучастие всех ведущих членов российского руководства того времени в расширении внесудебных расправ, террора по всей России благодаря двум, еще не упомянутым мной убийствам того времени. Об одном из них, убийстве Андреа Тамбури я писал в 1995 году в статье «Политические убийства в России последних лет», заключающей том докладов на V конференции «КГБ: вчера, сегодня, завтра»:

«Смерть Андреа Тамбури, итальянца, активиста Транснациональной радикальной партии наступила …, вероятно, 22 февраля 1994 года. Российское отделение Транснациональной радикальной партии при деятельном участии А. Тамбури защищало в Тирасполе членов Хельсинской группы и ее председателя Илью Илашку, которым угрожала смертная казнь. Члены партии готовились разбрасывать с самолета листовки. Они поддерживали тесные контакты с молдавским парламентом1.

В свой последний день А. Тамбури в 2 часа ночи провожал … знакомую. Он посадил ее в такси возле Шереметьевского госпиталя на Петровке, а что было дальше никому неизвестно. Трое суток больницы, морги и милиция отвечали, что ничего не знают. На четвертый день после запроса посольства вдруг было заявлено, что А. Тамбури мертв и находится в Институте им. Склифосовского. В заключении милиции сообщалось, что А. Тамбури три дня назад был сбит автомашиной, в результате чего и скончался. В кармане у А. Тамбури был итальянский паспорт и другие документы, однако ни больница, ни милиция не смогли объяснить, почему скрывалось его местонахождение в больнице и давались лживые ответы.

У А. Тамбури были загипсованы обе ноги и в таком виде тело было отправлено в Италию, где было сделано вскрытие, поразившее врачей. Оказалось, что загипсовали совершенно здоровые ноги, на которых не было ни царапины, а смерть наступила от удара тяжелым предметом сзади по голове. После официального запроса московская прокуратура вынуждена была признать, что никакого наезда не было и что А. Тамбури был убит. Однако нет ответа на вопросы: кем он был убит, кто продиктовал милиции фальшивое заключение о смерти и приказал врачам института Склифосовского загипсовать здоровые ноги».

Понятно, что одни спецслужбы России не могли погасить возникший международный скандал. Министр иностранных дел, премьер-министр и даже очень озабоченный предсказаниями экстрасенсов, результатами спиритических сеансов и откровениями «космического разума» Борис Ельцин должны были прилагать немалые усилия, чтобы притушить результаты собственных уголовных решений.

Еще более характерным было наиболее значительное убийство тех лет — генерала Льва Рохлина 3 июня 1998 года — создателя «Движения в поддержку армии, оборонной промышленности и военной науки» отказавшегося принять звание «герой России» и заявившего, что в гражданской войне нет героев. Рохлину незадолго до смерти попал в руки документ, который он огласил на пресс-конференции: «планируется организовать как бы пьяную драку с участием Рохлина, где выставить генерала пьяницей и дебоширом, как крайний вариант в случае, если не сработает ни один из выше перечисленных, не исключается физическое устранение или максимальное лишение здоровья».

Рохлина мы сметем, — открыто заявил Ельцин.

Фильм о гибели Рохлина, показанный по пятому каналу телевидения, очень любопытен. С одной стороны там есть внятный рассказ о важнейших обстоятельствах его гибели: о сожженных вблизи его дома трупах убийц, которые были застрелены тут же, о найденных трупах тех, кто стоял подальше, в охране, даже о кличке, возможно, уцелевшего главного исполнителя — «Буйвол».

Среди других «версий», якобы изложенных для объективности, нет одной, по-видимому, самой очевидной, которую мне рассказал его друг и коллега — генерал-лейтенант Стаськов, в это время начальник штаба воздушно-десантных войск России. Советуясь, кем бы можно было заменить Льва Рохлина в руководстве уже мощнейшей в России и все разраставшейся организации «Движение в поддержку армии» (а что я мог сказать — ничего не понимавший в военном мире) Стаськов мне сказал, что в течении последнего в его жизни вечера Рохлин трижды ему звонил. Он мучительно принмал решение объявить с утра в Думае не только о гигантских кражах, совершенных Черномырдиным (это есть в фильме, но Стаськов мне этого не говорил), а о том, что он с созданным ми фантастическим объединением — легко понят, что люди стремившиеся поддержать русскую армию, промышленность и науку и их семьи и те, кто доверял лично Льву Рохлину, составляли гораздо больше половины России. Так вот генерал собирался с утра объявить, что на выборах президента он будет поддерживать не будущего ставленика Ельцина, а резко ему враждебных в то время Примакова и Лужкова. Из двух зол он выбрал, как ему казалось, меньшее и роковое для себя. Еще более внятно о гибели Рохлина рассказывает Полторанин (цитирую по тексту интервью Виктора Резункова дочери Рохлина для радио «Свобода»): Решение об убийстве принимали на даче в своем узком кругу четыре человека: Ельцин, Волошин, Юмашев и Дьяченко, а осуществить убийство было поручено лично Путину.

Но в фильме о Рохлине есть один очень любопытный лжесвидетель. Это Коржаков. Казалось бы уже уволенный, уже обиженный Ельциным, он повторяет, что убила Рохлина, конечно, жена. Да и вообще они с генералом готовили через три недели захват Кремля армейскими соединениями. И зрители должны были подумать — слава Богу, что жена его убила — не хватало нам нового переворота. Вполне очевидно, что Коржаков выгораживал не Ельцина, а тех своих коллег-убийц, исполнителей и организаторов, которые могли бы и о нем многое рассказать. Они продолжали действовать и их надо было выгораживать.

Еще любопытнее эпизод в уже упоминавшейся книге Литвиненко. Рассказывая о своем разговоре с замом председателя ФСБ генералом Трофимовым, очевидно не причастным к структурам убийств и хорошо относящийся к самому Литвиненко, он вспоминает, как Трофимов заметил ему:

«Вот как-то раз в начале июля вышли мы с ним поговорить на улицу. Спрашивает: «Как ваши дела, Саша?» Я ему рассказал про прокуратуру, уголовное дело, про запись Доренко, а он пожевал губами и говорит: «Я думаю, Саша, вы проиграли».

– Почему? – спрашиваю.

– А ты что, газет не читаешь? Вот, – говорит, – убили генерала Рохлина. Кто ж их теперь тронет?

Сказал – и пошёл. А я стою ошарашенный. Рохлина-то ликвидировали высокопрофессионально, да на жену убийство свалили. По почерку на наших похоже. Неужто мои генералы ещё и Рохлина убрали, пока мы на них рапорта писали».

Из чего следует, что хорошо понимающий кто есть кто и кто чем занят в несчастной России генерал Трофимов во-первых точно знает, что именно начальники Литвиненко «решили вопрос с Рохлиным», и что, как мы понимаем по датам, политические убийства в России не зависят от того или иного (меняющегося) руководства спецслужб, а являются инициативой и преступлением самого президента России и окружающих его бандитов.

Из описанных событий вполне очевидными становится три цели инициаторов третьей эпохи террора в России:

— Уничтожение демократического движения и попутно — возникающих политических конкурентов.

— Создание некоего нового «общака», о нем упоминает неоднократно Литвиненко, когда выходит на узбекских торговцев наркотиками и причастного к этому Путина, — большого финансового фонда в том числе за счет уничтожения наиболее крупных предпринимателей и финансистов.

— Уничтожение некоторых уголовных структур, как конкурентов в крышевании (рэкете) российского бизнеса.

Но поскольку разработчикам правительственного постановления о повсеместном терроре упоминается вице-премьер Олег Лобов, в связи с ним возникает вопрос и о международных террористических его контактах.

В 1992 году возник скандал с продажей по распоряжению Лобова японской террористической организации «Аум Сэнрике» бронетранспортеров и выданного им же разрешения террористам использовать для тренировок российские полигон. Был ли иприт с помощью которого члены «Аум Сэнрике» устроили теракт в токийском метро, в результате которого погибло от 12 до 27 и пострадало 5 000 человек, российского происхождения, кажется, осталось неизвестным.

С другой стороны Литвиненко на пресс-конференции в Лондоне настойчиво повторял, что российские спецслужбы в 90-е годы активно сотрудничали с «Аль-Каидой».

Связано ли это одно с другим, были ли какие-то конкретные террористические -международные цели у российского руководства уже в девяностые годы — не знаю. Но «восстановленное» Евгением Примаковым Управление внешней разведки уже в эти годы явно имело к террору внутри страны не меньшее отношение, чем УРПО , описанное Литвиненко и банды, созданные по приказу найденному Корольковым. Думаю, что к зарубежным народам они относились не лучше, чем к москвичам, волгоградцам или чеченцам.

1Заметим, что все это было враждебно и прорусскому режиму в Тирасполе и руководству гигантской военной русской группировки в регионе.

поделиться

This article has 2 Comments

  1. Простите за лапидарность,но первый комментарий не прошёл )
    Мать Сергея — Наталия Алексеевна Мажарова — моя крёстная,я в этой семье выросла.
    Хочу внести ясность: финансовое положение Аллы объясняется в то время тем,как Сергей,зная её деловую хватку и чувствуя уже свою крайнюю уязвимость (на него уже было покушение),составил завещание.Он пёкся о том,чтобы дети получили полноценное образование, в Алле он был,мягко говоря ,не уверен. После его убийства она с лёгкостью обошла все препоны и деньгами завладела, — кто бы сомневался?
    Сергеем была составлена для его подстраховки папка с документами,которую его адвокат должен был передать в правительство Франции,однако,не передал.Кассета с автоответчика с угрозами от Иванькова пропала,а Сергей Макаров,крестник Примакова,задержанный по обвинению в убийстве был отпущен…
    Всё очень складно получилось,не правда ли?

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.