7. Государственный переворот. Кровавый разгром парламента

Уже почти год Москва бушевала. Впрочем я неправ: половина ее стояла целые дни на улицах, пытаясь хоть что-то продать из жалкого своего скарба, чтобы купить хоть немного еды. Отпущенные цены, как выясняла «Ежедневная гласность», а не сотни других гораздо более обеспеченных, мощных и благополучных изданий мгновенно довели до абсолютной нищеты большую часть населения еще недавно самого богатого в России города. Кроме сотен тысяч немолодых инженеров, ученых, библиотекарей, которые внезапно стали мелочными торговцами, в гигантском городе были сотни тысяч молодых людей, не желающих целые дни стоять на улице в надежде продать старые туфли, искренне верившие советской власти коммунисты, совсем небольшое число офицеров и довольно много юных люмпен-пролетариев, которым просто нечего было делать. В Москве начались демонстрации, участники которых довольно скоро начали отбиваться от ОМОН’а древками своих красных знамен и даже их навершиями, как копьями. Демонстрации голодных людей все ощутимее приближались к бунтам. Естественно, в Верховном Совете резко усилились позиции коммунистов и там, где еще недавно провозглашали «суверенитет» России (раскалывающий Советский Союз) и давали особые полномочия Ельцину, теперь с большим трудом с третьего раза утверждали в должности Егора Гайдара. Гораздо более сообразительный Ельцин его поддерживая, понимал, что ему нужен хоть кто-то, на кого можно свалить предпринятую им «шоковую терапию». Началось противостояние президента и парламента, куда быстренько перебежали вице-президент генерал-майор Руцкой (а еще так недавно он был провинциальным майором) и, естественно, министр безопасности. Вместе с Баранниковым у Руцкого оказались семь чемоданов на ворующих чиновников Кремля. Я почти ничего этого не видел – уже третий разгром «Гласности», подготовка несмотря ни на что очередной конференции «КГБ: вчера, сегодня, завтра» отнимали все силы.

Встретил Гену Жаворонкова, по прежнему работавшего в «Московских новостях». Он начал меня уговаривать войти в члены правления музея Сахарова, который с Юрой Самодуровым и Сергеем Адамовичем Ковалевым превратился в какое-то совершенное болото, некий клуб для встречи симпатичных людей, такой же была и Хельсинкская группа, а ведь это было последнее, что оставалось в Москве у беспомощного демократического лагеря, который все еще тешил себя иллюзией и лгал другим, что именно он – победитель. Их никто не трогал и они никого не трогали, иногда даже говорили приличные слова. Только все, что оставалось от демократии, зачатков народовластия беспощадно уничтожалось повсюду. Но мне было совсем не до них.

Гена рассказывал, что на-днях был на пресс-конференции у Руцкого в Белом доме. Ему весной очередной изобретатель (у меня в «Гласности» было таких человек десять) принес проект вечного двигателя. Мудрый вице-президент России отправил изобретателя в Комсомольск-на-Амуре, на ракетный завод, где вечный двигатель должны были изготовить с величайшей точностью. К августу все было готово и Руцкой созвал журналистов. Изобретатель запустил свою машину, два почтенных профессора не в силах отказать вице-президенту говорили – один, что это замечательное средство для развития у детей пространственного мышления, другой – о том, что это подлинный прототип двигателя будущего. К несчастью, они говорили слишком долго, минут пятнадцать, и вечный двигатель остановился. Руцкой и изобретатель смущены не были, обещали устранить недостатки и устроить новую демонстрацию. Журналисты посмеиваясь разошлись, но только Гена написал об этом в «Московских новостях».

Хасбулатов, почувствовав нарастающее влияние Верховного Совета в противостоянии с Ельциным решил, что превратит Россию в парламентскую республику, где последнее слово будет за ним. Будучи не очень умным человеком (впоследствии он решит, что хотя бы в Чечне станет царьком по примеру Шеварднадзе, и не понимая, что он не генерал КГБ и реального положения вещей станет одним из инициаторов чеченской войны, да еще и меня попытается подкупить) тем не менее был экономистом, понимал причины все нараставших народных бунтов и глубоко презирал слабого Ельцина, который дал себя в это втравить. К тому же все больше регионов начинали поддерживать парламент и, конечно, не из-за забытых коммунистических идей бывших секретарей обкомов, а теперь губернаторов, а из практической боязни нарастающих демонстраций голодных людей, которые в любой момент могли перейти в бунты. Пока еще КГБ и ОМОН с этим справлялись, но опасность была велика. «Мемориал» уже был уничтожен, «Демроссию», правда, Гайдар уничтожит всего через несколько месяцев, но ее руководство тогда не было способно понять, что защищать надо не Ельцина, а интересы народа России. Как боролись с профсоюзами я уже говорил. Оставались только коммунистические фракции, небольшой «Союз офицеров» и стихийные протесты. Но для Кремля они уже и впрямь стали очень опасны.

Возврата коммунистов почти никто не хотел, впрочем для «Гласности», как и вообще для народа России большой разницы не было. Хотя было вполне очевидно, что лидеры реставрации советского режима будут ориентироваться не столько на Горбачева и Яковлева, сколько на Андропова и Крючкова. В Белом доме кроме Баранникова активно подвизались генерал КГБ Стерлигов, резидент в Японии, ныне президент Калмыкии Кирсан Илюмжинов, масса всякой гебешной мелочи вроде Бабурина, Ионы Андронова, Веденкина, Баркашова. Было очевидно (что я писал еще в девяностом году) , что начав делить государственную собственность они никому ее не отдадут. Правда, конечно, Гайдар и Чубайс начали ее раздаривать мало проверенным людям – какой-то шушере из ЦК комсомола. В случае победы Белого дома Аркадий Вольский и Хасбулатов так же бы разделили Россию, но между генералами и полковниками КГБ. Это был не идеологический, а имущественный спор между Гайдаром и Стерлиговым, но для Гайдара важно было не допустить в него наивных русских людей. Бронетранспортеры у Белого дома раскручивали свои башни, поливая свинцом, убивая как на поле боя всех вокруг, а вокруг были мирные москвичи, снайперы прицельно отстреливали прохожих. От танкового обстрела Белого дома и пожара в нем спрятавшиеся в подвале депутаты не пострадали, а вот погибших подростков, пришедших в Белый дом со съезда комсомола никто не считал. По рассказам Руслана Воронцова, который был в Белом доме, в последний день по нему уже не расхаживал в черном кожаном пальто и берете, изображая из себя военного диктатора из банановой республики, генерал Макашов и хотя первый штурм провалился – весь нижний этаж уже был заполнен мародерами. Но после обстрела из танков (без предупреждения и предложения сдаться), после прицельной стрельбы снайперов по окнам и по случайным прохожим, после пожара, где сгорели сотни людей, внезапно появились в Белом доме (еще не сданном) какие-то люди в полувоенной форме и начали методично сносить сотни трупов и какие-то ящики в подвал. Раньше этих людей не было.

По официальным данным (прокуратуры Москвы) только неопознанных трупов было кремировано 2200, а были опознанные, сгоревшие, закопанные без всяких моргов тысяч десять человек по приблизительным подсчетам (человек пятьсот вооруженных). Это чудовищное преступление, Москву умытую кровью, Гайдар пытался не только оправдать , но даже поставить себе в заслугу в предсмертной отвратительной книге «Смуты и институты».

Впрочем, тогда у меня не было сил разбираться, кто лучше из тех кто громил «Гласность» полковник с Лубянки или Илья Константинов из Белого дома, Гайдар пославший снайперов, бронетранспортеры и танки, или Руцкой, призвавший захватить Останкино.

«Чума на оба ваши дома».

Для меня конец девяносто третьего года, кровавый государственный переворот совершенный Ельцином и Гайдаром, был естественным продолжением (завершение оформилось уже при Путине) августовского путча девяносто первого года.

Пришедшие тогда к власти коммунисты нового поколения и чекисты за два года уже усилились настолько, что повторяя демократическую риторику (впрочем, и Сталин ее охотно использовал) были готовы к уничтожению тех реальных демократических свобод, которые были подготовлены русским обществом в последние годы правления Горбачева. На волне хорошо срежиссированного или народного энтузиазма первых лет надежды на свободу, они и пришли к власти.

Теперь им можно и нужно было с этим прощаться, поскольку любая демократия прямо мешала и единоличной власти и переходу государственной собственности в их личную. Крупнейшими врагами был Верховный Совет, когда-то избравший Ельцина и давший ему широкие полномочия, многомиллионное движение «Демократическая Россия», свободная печать со все еще недобитой «Гласностью» и независимые общественные организации. «Мемориал» к этому времени самоуничтожился.

Как был уничтожен «Мемориал» я собственно в подробностях не знаю. Хотелось бы, чтобы когда-то об этом была написана правда с большим знанием дела.

Один из его основателей и членов правления Дима Леонов — очень энергичный общественный деятель, метавшийся по всей России, пытаясь как-то защитить демократические организации, сказал мне, что Рогинским и Даниэлем было созвано нелегитимное заседание правления, куда были приглашены люди не имевшие права голосовать и на нем было принято решение об изменении устава, о превращении «Мемориала» в историко-просветительскую организацию. Одновременно была прекращена вся общественно-политическая деятельность и сотни тысяч русских интеллигентов по всей стране ожидавших призыва «Мемориала» к защите демократии, разъяснению того, что происходит в стране, оказались «Мемориалом» брошены, преданы. Конечно, это было самое крупное предательство русской демократии, русской интеллигенции, русского народа в истории России. Сергей Адамович, извиняясь, говорил мне, что он голосовал против. Но если бы у него хоть что-то было за душой, в то время он мог не допустить этого предательства. Рогинский объяснял, что иначе наших сотрудников не пустят в архивы КГБ. Леонов и другие основатели «Мемориала», несмотря даже на то, что я предлагал достать для «Мемориала» деньги на издание общественно-политической газеты, были выведены из правления и «Мемориал» из организации созданной и боровшейся против возрождения тоталитаризма превратился в организацию пенсионеров. «Мемориал» больше не интересовался общественной жизнью в России, не выводил на улицы сотен городов десятки если не сотни тысяч русских интеллигентов, создавших по всей стране его отделения. Вероятно, это было величайшее предательство в истории России.

Пару лет назад на вечере памяти Александра Яковлева в Домжуре Арсений Рогинский — инициатор уничтожения «Мемориала», как общественно — политической организации, глядя мне в глаза извинялся, естественно, иначе, чем Ковалев.

— Александр Николаевич был такой великий, такой великий человек. Он пользовался любой возможностью, чтобы подписать у Ельцина бумагу то о реабилитации кронштадтских матросов, то о раскулаченных и высланных крестьянах. Я не понимал и спрашивал зачем это, ведь и так все ясно. А он отвечал, что все может понадобиться, что все может еще стать хуже, а я этого не понимал.

На мой взгляд безразлично — я не собираюсь копаться в его душе — совершила компания Рогинского это предательство России, русского народа, русской интеллигенции по присущей им глупости и безответственности (шедшая вокруг борьба была очевидна), из стремления приспособиться или по прямому указанию «компетентных органов». Мы все встретились с его результатами. Лишь через три года, после начала Чеченской войны, Орлов настоял, чтобы хотя бы там, сперва для приличия (потом он остался единственным в Чечне) «Мемориал» все же работал. Но если бы «Мемориал» существовал и мог вывести сотни тысяч человек в России с протестом и чеченской войны бы не было. Об этом тОрлов молчал. Зато у «Мемориала» был свой дом в Москве и никто никогда его не трогал.

Уничтожением «Демократической России» Гайдар занялся лично. «Дем Россия» к этому времени уже не была «боевой» организацией. Раздираемая противоречиями между пятью ее сопредседателями и борьбой между собой всероссийского и московского аппаратов, она иногда с трудом находила свое место в общественной жизни. Но это была гигантская, бесспорно демократически ориентированная не только организация, но даже просто среда с отделениями в любом городе России. И вообще это было крупнейшее общественное движение, а потом и организация в стране. Гайдар с его естественно гэбэшным происхождением и симпатиями ясно понимал, что это серьезный противник.

Сперва ему удалось уговорить доверчивого Сергея Ковалева, который, как и многие диссиденты — некоторых людей даже тюрьма ничему не учит, и без того верил, что это «мы победили», к тому же в том, что Гайдар великий демократ, Ковалев ни минуты не сомневался. Итак теперь дошедшим до власти демократам нужна «партия власти» (как сформулировал это Гайдар). Абсолютно поразительный по доверчивости, но и по тщеславию, а потому очень удобный, Сергей Адамович к этому времени благодаря хорошо поставленной рекламе стал просто звездой и символом диссидентского движения и благодаря его поддержке все, что дальше делал Гайдар приобрело внешне почти благопристойный вид. Одновременно «неизвестно кем» ночью был разгромлен и разграблен офис «Дем России» в Староконюшенном переулке.

После этого большими окладами была переманена почти вся мощная, сформированная за пять лет, административная группа «Дем России», поддерживающая связи со всеми местными отделениями. Некоторым предложили очень «хлебные» места во власти, после чего было объявлено о проведении учредительного съезда новой партии «Выбор России», которая якобы должна стать наследницей «Демократической России». Большенство председателей партии — Старовойтова, Якунин, Афанасьев, Пономарев с этим не согласились. Им, как вспоминает Пономарев, предложили вступить в «Выбор России», но предупредили, что «дем. шиза», то есть русский народ — масса нищих учителей, библиотекарей, инженеров и составлявших плоть «Дем России», новой партии не нужны («не всем можно доверять», — сказал Гайдар), в особенности, после расстрелов. Сопредседатели не согласились, но у них уже не было ничего — ни офиса, ни денег, ни аппарата. Зато Гайдар ненадолго создал партию по примеру КПСС (как он сам говорил) с образцовой дисциплиной и когда он входил в зал, депутаты дружно вставали.

И только «Гласность» после каждого полного грабежа и разгрома раз за разом восстанавливалась и даже в этих условиях полной изоляции и преследований продолжала работать. Мы готовили после третьей — новую четвертую конференцию «КГБ: вчера, сегодня, завтра». Все же проводили с лучшими русскими юристами круглые столы о законодательстве, издавали регулярные бюллетени по-русски и по-английски с довольно однообразной информацией об усилении КГБ по всей стране и все растущих безобразиях его сотрудников. Их внедрении во все формы управления Россией.

поделиться

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.