9. Активизация КГБ перед путчем

Впрочем, даже не имея законных полномочий, но пользуясь неразберихой и нарастающей в стране слабостью власти в год перед путчем, какие-то части КГБ действовали с удвоенной активностью. О внешнеэкономической деятельности КГБ и вновь созданного из его сотрудников Управления по международным экономическим связям Министерства иностранных дел (казалось бы, есть Министерство внешней торговли), не говоря уже о Международном отделе ЦК КПСС кое-что уже написано, есть (немного) опубликованных документов, но, главное, это должны и, будем надеяться, смогут описать профессионалы.

Мне, естественно, было заметнее то, что происходило внутри страны. Во-первых, сотрудники КГБ всячески нагнетали в стране нервозную обстановку. По сделанному мне признанию Проханова (в период подготовки последней конференции о КГБ в 2003 году) он и Сергей Кургинян в этот период каждую неделю писали очередной вариант якобы обнаруженных (неизвестно где и кем) вариантов государственного переворота и захвата власти в стране (тоже неизвестно кем). Вся эта пугающая стряпня печаталась в «Известиях», «Литературной газете» и других массовых изданиях, выходивших тогда миллионными тиражами.

Кроме провоцируемой паники, рекламы Ельцина, борьбы с «Гласностью» и со всеми демократическими организациями, с кем не удавалось договориться, КГБ в этот год перед путчем уже не создавал новые общественные организации, а усиливал влияние в уже существующих и, главное, свое «представительство» во всех «советах», начиная с районных по всей стране и кончая Верховным Советом.

До этого появились нашпигованные, а иногда прямо созданные сотрудниками КГБ многочисленные национальные «фронты» и общественные организации. Осведомленный Полторанин прямо указывает в их числе ленинградский клуб «Перестройка», не менее очевидным в Москве было, к примеру, движение анархистов, сплошь вышедшее из комсомольского Комитета молодежных организаций.

Теперь к стукачам и «покаянцам» в общественном движении прибавились все наши бывшие следователи КГБ. Они усиленно баллотировались в Верховный Совет, Моссовет, Ленсовет и в другие советы. Следователь Алика Гинзбурга был одним из главных демократов в Московском Совете, приятель Путина Черкесов — следователь по делам всех ленинградских диссидентов — был под крылом у Собчака. Когда позднее на нашей конференции «КГБ: вчера, сегодня, завтра» Олег Калугин назвал кличку «Николай», под которой работал в КГБ депутат Госдумы Бабурин, он даже проиграл дело в суде, поскольку не имел права разглашать секретную информацию. К 1990 году, по нашим данным, в перестроечные советы всех уровней было избрано 2576 только штатных сотрудников Комитета государственной безопасности, но ведь большинство было нештатных и «доверенных лиц».

Я уже писал, что баллотироваться в Верховный Совет СССР не захотел.

Сахаров и Ковалев решили баллотироваться и были избраны. Как тяжело там было Андрею Дмитриевичу при всем огромном его авторитете и с каким трудом ему удавалось хоть что-то сказать, мы все знаем. Пренебрегать Ковалевым было легче и Сергей Адамович, который тогда вообще ничего не мог сказать в Верховном Совете — ему просто не давали слова, через много лет заметил:

— Меня использовали только как ширму — брали в какую-нибудь поездку, скажем, в США и когда там начинались протесты по поводу того, что творится в Советском Союзе, выдвигали меня и говорили:

— Смотрите — вот Ковалев. Где был раньше и где теперь, а вы говорите, что у нас ничто не изменилось.

Мне неизбежная роль ширмы была очевидна заранее и не прельщала.

Это была остро ощущаемая мной после тюрьмы враждебная среда с морем сексотов (секретных сотрудников), как Бабурин, Собчак и сотнями «доверенных лиц», понять кто есть кто в России и к чему все это ведет, было очень непросто. Но именно в «Гласности», с которой велась непрекращающаяся борьба, понемногу все становилось более ясным.

Положение редакции «Гласность» перед путчем, как, впрочем, и после него, было очень странным. С точки зрения большинства это была мощная, богатая, процветающая организация, что подтверждалось ее влиянием и в Советском Союзе и во всем мире. Гавриил Харитонович Попов, как только был избран мэром Москвы тут же, без всякой моей просьбы и не видя меня, передал документы о выделении «Гласности» дворца на берегу Москвы-реки за стеной английского посольства. Когда мы приносили для дальнейшего оформления документы, подписанные Поповым, нам только смеялись в лицо, было очевидно, что дворец этот мы не получилм никогда, да и не вполне ясно было, зачем он нам нужен. Илья Иосифович Заславский, ставший председателем октябрьского райисполкома и вводивший капитализм в отдельно взятом районе, не только попытался кому-то продать памятник Ленину на Октябрьской площади, но и решил упростить наше устройство выделив дом в своем районе (тоже трехэтажный) почти на углу набережной Москвы-реки и Старомонетного переулка. Но во дворе этого дома оказалась стратегическая электростанция, снабжавшая энергией все правительственные подземные бункеры и «Гласность» нельзя было к этому и близко подпускать (хотя был уже готов для нас проект реставрации дома), что нам тут же разъяснили. Заславский тогда выделил нам еще два небольших домика на Большой Полянке. Но есть лагерное правило — нельзя защищать того, кто сам себе не может помочь. Начиналось время «большого хапка», как скажет Сергей Михалков через пару лет, участвуя в разгроме «Советского писателя». Мы на это не были способны, да и не хотели в этом участвовать. Для получения домов нужно было давать взятки, которые мы давать не хотели, не умели, да у нас бы и не взяли — мы были не «свои», ненадежные.

«Ежедневная гласность», как и весь фонд «Гласность», ютилась то у меня дома, то в съемной квартирке и с трудом жила на микроскопическую подписную плату и остатки моих гонораров на Западе. Ира Ратушинская и Игорь Геращенко придя ко мне в Лондоне в дом лорда Мальколма Пирсона, были насмерть обижены тем, что я ничем им не помог. А мне нечем им было помочь — у меня просто ничего не было. Даже гораздо более опытная, депутат и помощник президента Галина Васильевна Старовойтова тоже однажды, но, конечно, позднее, спросила не могу ли я ее партии помочь, совершенно не понимая, что «Гласность» всегда держалась буквально «на соплях». Мне могла бы помочь семейная коллекция живописи, но она все еще находилась по русским и украинским музеям и, хотя однажды я обнаружил в почтовом ящике извещение из Генеральной прокуратуры о том, что я реабилитирован, но время на возвращение коллекций я нашел только в двухтысячном году. А тогда, узнав через год, что генерал КГБ Судоплатов — профессиональный террорист и убийца, тоже реабилитирован, как жертва политических репрессий, я написал в Генеральную прокуратуру и газету «Известия», что отказываюсь от этой чести, так как не могу стоять рядом с таким замечательным человеком.

Елена Георгиевна Боннэр, увидев публикацию в «Известиях» очень обиделась:

— Что же ты мне не сказал — я бы тоже написала.

Но я возвратом коллекций все же занялся и даже единственный в мире, получил картины, рисунки, прикладные изделия из десятка музеев России и Украины (а из пары музеев — Таганрогского, Львовского даже не стал получать — времени не хватало), получил даже (что уж совсем беспрецедентно) из бюджета Российского государства компенсацию за те вещи, что были разворованы или разбиты — оценщиками, музейщиками, судебными исполнителями, но все это было гораздо позже, году в двухтысячном и «Гласности» уже помочь не могло.

А пока все эти годы перед путчем и после него за нами шла в Москве бесконечная изматывающая слежка и не просто прослушивание, но и наглая травля по телефону. Уже не открывалась дверь соседней квартиры для изучения каждого ко мне пришедшего. Наблюдательный пункт был оборудован в соседнем доме и стоило мне выйти, как оттуда выходил топтун или выезжал вишневый «жигуленок», если я уезжал. Всех их я уже хорошо знал в лицо. Обычно такой торжественной слежки со специальной машиной с микрофонами, как за нами с Паруйром (тогда, по-видимому, уже готовили его арест и предложение стать президентом Армении) не было, но постоянно следующие за тобой топтыжки все же раздражали. Парню, стоявшему целые дни под окном нашего офиса я разозлившись сказал, что вызову сейчас милицию и он, покраснев и испугавшись неприятностей, признался, что он — курсант школы КГБ и вот его отправили наблюдать за снимаемой «Е.Г.» квартирой. У меня с ними проблем не возникало, никто не пытался меня задирать, но на Митю Эйснера топтуны однажды напали, довольно сильно его помяли и оттащили в милицию с обвинением в том, что хрупкий Митя зверски избил трех милиционеров. Еще и дали пятнадцать суток.

Мне пришлось отсидеть пятнадцать суток лишь однажды после какого-то глупого митинга, устроенного Новодворской. Во второе отделение милиции на Пушкинской площади набили человек тридцать задержанных, но за месяц до этого был впервые создан ОМОН и часам к двенадцати ночи вломилось в милицию человек двадцать здоровенных мужиков (не очень молодых) и начали избивать собранных на площади. Меня не трогали, что не помешало моей отсидке в поселке Северный. Там ничего не понимавшая и не имеющая никакого тюремного опыта Новодворская начала призывать задержанных вместе с нами молодых людей объявить голодовку, чуть ли не сухую даже. Она не понимала, что исход голодовки всегда неясен, кому-то может стоить жизни и даже уголовники, назначая день коллективной голодовки, никого не уговаривают принять в ней участие — вопрос о голодовке каждый человек решает для себя сам и никто не вправе взять на себя ответственность за жизнь другого.

Андрея Шилкова до тех пор, пока он не женился, регулярно ловили в Москве, сажали на поезд в Петрозаводск, из поезда он на ходу выпрыгивал и возвращался в редакцию, чаще всего даже не рассказывая о таких пустяках.

Забавная история со слежкой была у меня и в Киеве, где жила моя уже более чем восьмидесятилетняя мать. Конечно, я в Киев периодически приезжал, но мне это было нелегко, хотя в Киеве кроме мамы оставалось много друзей1.

Изредка маму навещала мать Игоря Геращенко, но узнав, что я ничем не помог ее сыну в Лондоне, с какими-то неприятными объяснениями исчезла. Маму надо было перевозить в Москву, мы дали несколько объявлений об обмене ее двухкомнатной квартиры, но всяким делом надо уметь заниматься, а мы и этого не умели.

Но с другой стороны и следить за мной в Киеве КГБ считал делом необходимым, но, видимо, слишком хлопотным. Однажды, когда я привез маму в поликлинику для ученых и ждал ее в коридоре, ко мне подсел какой-то смазливый блондин и начал уверять, что я ему очень понравился и вот он неподалеку живет, а мать его так замечательно готовит, лучше, чем в любом ресторане, а вот я, конечно, еще не успел пообедать… и длилось это пение минут десять.

Я выслушал его и сказал, что я хоть и приезжий, но бывший киевлянин и где находится КГБ Украины хорошо знаю. Сейчас я пойду на Владимирскую — это недалеко и он тоже за мной — работа у него такая. Но там я напишу дежурному заявление о том, что работают у них тунеядцы и непрофессионалы, и он получит выговор по службе. Парень ни в чем не признался, как это бывало в Москве, но и не написал в своем отчете об этом. Торопливо начал меня убеждать, что я его не так понял, что он не оттуда и из поликлиники как бы исчез. Но все два или три дня, что я был в Киеве, его то и дело встречал — выглядывающим из-за кустов и заборов.

Но КГБ, по-видимому, мои поездки надоели и сотрудники без труда устроили маме квартирный обмен. Вдруг появилась из Москвы женщина, которой надо было срочно переехать в Киев и которая готова даже была сама организовать перевозку маминой мебели, книг и семейных портретов в Москву. Квартира для мамы была однокомнатная, на первом этаже, но очень чистая — в ней, по-видимому, никто никогда не жил и на антресолях были остатки какой-то казенной множительной техники. Вскоре выяснилось, что сам дом построен был для сотрудников КГБ (не из важных). Вскоре мама встретила к тому же, выходящим из соседнего подъезда моего гебешного оперативника по первому моему делу. Маме было противно, но в общем-то все равно.

1Среди них был Генрих Алтунян в то время один из руководителей мощного демократического движения «Рух» и уже депутат Верховного Совета Украины — не такого одиозного в Киеве, как в Москве. Когда в соответствии с веянием времени украинские депутаты решили познакомиться, наконец, с канадскими украинцами — большой и очень влиятельной диаспорой, в делегацию был включен и Генрих. Но только в Канаде обнаружилось, что местные украинцы говорили по-английски и, естественно, блестяще по-украински, иногда с некоторыми западинскими заимствованиями. Но никто из них не говорил по-русски. А в делегации украинских парламентариев не было ни одного человека говорившего по-английски и один Генрих — полуармянин, полунемец говорил по-украински.

поделиться

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.