12. Выступление в Петербурге о приходе к власти КГБ и путч

К тому же я и выступал публично все реже и реже. Митингов я не любил, не умел и не хотел кричать, надрывать голос, тем более, что царил теперь там неизвестно откуда взявшийся Пономарев, почему-то, как правило, говорили не о демократии, а о том, как им всем нужен Ельцин. Даже на похоронах отца Александра Меня тоже поверивший Ельцину наивный отец Глеб Якунин попытался заставить одетых в черное людей кричать: «Ельцин, Ельцин, Ельцин». К счастью, безуспешно.

Лишь одно выступление казалось мне важным и даже необходимым. Осенью девяностого года в Ленинграде была собрана гигантская международная конференция о правах человека в меняющейся Восточной Европе. Одним из ее организаторов был Збигнев Ромашевский и я, в результате, был одним из основных докладчиков. Впервые и для себя и перед тысячным залом я внятно говорил о том, что в Советском Союзе к власти идет не демократия, а Комитет государственной безопасности — преступная, готовая на все и полностью сохранившая свою мощь и уголовный сталинский потенциал организация. Что ни частная собственность, ни церковь не являются для него помехой, а скорее — помощью и желанной целью.

Зал, где сидели люди потерявшие родных в лагерях и массовых расстрелах меня активно поддерживал, то и дело начинал аплодировать. Президиум, где был не только Собчак, но скажем такие защитники демократии в Верховном Совете, как Юрий Афанасьев, не скрывали своего неудовольствия.

На чудом уцелевшей во всех последующих обысках и разгромах «Гласности» видеозаписи этого выступления (сейчас она висит на моем сайте) видно как буквально через несколько минут перед трибуной на сцене появляется согнутая фигура человека с большим листом бумаги. На нем написано для меня, но так, чтобы не видел зал:

— Время вышло! время вышло!

Вечером был стотысячный митинг на Дворцовой площади: где-то сохранилась фотография, на которой я стою, кажется, рядом Собчаком возле микрофона. Но повторить хотя бы частично то, что я смог сказать в зале, на площади мне уже очень аккуратно не дали.

Через два года на Конгрессе российской интеллигенции в Московском доме Союзов (бывшем Дворянском собрании) я, после Александра Яковлева и Егора Гайдара, говоривших об угрозе фашизма, сказал, что гораздо больше, чем СС и СД России угрожает Комитет государственной безопасности (когда дойду — напишу об этом подробнее). Гораздо более вальяжный, чем в Ленинграде зал внезапно замолчал, замер от страха: через месяц была искалечены и лишь случайно не убиты сразу адвокат «Гласности» Татьяна Гиоргиевна Кузнецова и водитель Володя Морозов, ехавшие по моей просьбе в Калужское КГБ, а мы через два месяца начали проводить конференции «КГБ: вчера, сегодня, завтра».

И все же еще много лет российские и зарубежные интеллектуалы, демократы, правозащитники и либералы не уставали меня спрашивать, писать обо мне:

— Какой КГБ? Где вы нашли КГБ? Его уже нет давно. Все это вам просто мерещится.

Лет через пятнадцать (но не раньше) и они вдруг прозрели.

Я до сих пор помню, как волновался, в каком был возбуждении, гораздо большем, чем при работе над любым другим своим выступлением или статьей, когда писал текст выступления. Внутренне я понимал, что не просто предсказываю трагическое будущее России, конечно, не называя этого в реальных деталях, имею в виду все, что произойдет с нами: разгром российского парламента, неизбежную авторитарную конституцию, войну в Чечне, которая превосходила преступления Сталина — он не бомбил мирные русские города, десятки тысяч людей не гибли в одну ночь и в одном месте.

Вероятно, в этом волнении уже было предчувствие и всего того, что произойдет с моей семьей, со мной самим, с фондом «Гласность». Я проводил жесткую вполне осязаемую черту между собой и моими близкими и теперь уже не только властью в СССР и будущей Российской Федерации, но и между «Гласностью» и всеми до этого казалось бы самыми близкими людьми.

Если до этого я с трудом общался с советскими либералами — хорошими, добросовестными, профессионально значимыми людьми, но которые в целях самооправдания создавали формулы, вроде:

— Если в партию будут вступать хорошие люди, то и сама КПСС станет гораздо лучше.

А на самом деле стремились устроиться в этом тяжелом мире, самореализоваться в нем, не отдавая себе отчета в том, что Россия уже в результате коммунистического господства почти уничтожена, разорена, доведена до вырождения и их самореализация лишь маскировка или даже подталкивание в пропасть своего народа и своей страны. И даже с личной точки зрения аморально поддерживать отношения с сотрудниками гигантской преступной организации и считать их обыкновенными людьми — такими, как все.

Теперь даже с большинством диссидентов создавалась почти такое же положение. С ними, в отличие от «Гласности», КГБ не боролся, более того, внушал им, чудовищно наивным, вполне успешно, что это именно они победили и они послушно шли за Ельциным, а потом Гайдаром к гибели всего того, что в либеральные 1988-1991 год было все-таки создано, к полному уничтожению зачатков русской свободы и демократии, к новым чудовищным, сперва вполне ими даже одобряемым (из «высших политических соображений») преступлениям и окончательному вырождению страны. И я понимал, что и дальше меня никто не будет слушать, что я остаюсь , практически в одиночестве, изоляции даже от многих еще недавно мне близких и высоко мной ценимых людей.

Ну да что теперь говорить об этом. У диссидентов и демократов теперь был свой, ведомый КГБ, вождь Ельцин и это была очень спокойная и удобная для них позиция. А на что-то можно было закрыть глаза.

Восемнадцатого августа мы праздновали свадьбу Виталия Мамедова, женившегося на сестре Димы Востокова — тогда он и пришел в «Гласность». Происходил торжественный ужин за несколькими столиками в ресторане «Олимпийский» на Проспекте Мира и закончился с закрытием ресторана часов в двенадцать. Мы с Димой Востоковым ехали ко мне домой, где в это время офис «Е.Г.» был в квартире над нами, вместе с молодоженами, жившими неподалеку. За нами неотступно следовал вишневый «Жигуленок» с привычными четырьмя топтунами. Я показал на них Диме Востокову в дороге. Когда мы подъехали к дому, вишневый остановился рядом.

В пять часов утра меня разбудил звонок из Парижа (телефон я не выключал никогда). Там, за два часа до объявления в Москве, уже было сообщение о введении военного положения и переходе власти в руки ГКЧП. Стараясь никого не разбудить, вышел на улицу. Из приоткрытых стекол «Жигуленка» раздавался шумный храп почему-то очень мощных, с трудом помещавшихся в маленькой машине топтунов. Потом выяснилось, что я входил в небольшой список (человек тридцать) людей, которых ГКЧП собирался арестовать сразу же после объявления военного положения. Но пока еще они спали. Наблюдатели в соседнем доме, очевидно, тоже еще не проснулись — оттуда никто за мной не вышел. На всякий случай я нашел телефон-автомат подальше, не видный из наших домов, чтобы не включили прослушку, и позвонил Полторанину — тогда еще редактору «Московской правды» и самому деятельному борцу за победу Ельцина. Полторанин уже не спал, все знал, тут же спросил могу ли я поговорить с послом США о создании нового правительства, после чего сказал, что все собираются в Белом доме.

Сперва людей там было немного — я сразу же встретил Илью Заславского, который увел меня в обширный кабинет Красавченко, он и стал нашим (и еще пары человек) жилищем на ближайшие двое суток. Сам хозяин кабинета появился очень ненадолго, потом и вовсе скрылся — кто-то мне сказал, что улетел в Куйбышев, проверять готовность сталинского бункера.

В полуподвальном этаже, где монтировали автономный радиопередатчик, встретил Силаева. Рассказал ему о подброшенных в «Гласность» компрометирующих его материалах, Силаев слушал рассеяно — было видно, что сейчас ему не до того. Отец Глеб Якунин с таинственным видом увел меня в туалет, объяснил, что стена американского посольства совсем рядом, нужно ее перелезть и создавать «правительство в изгнании». «Белый дом» — здание правительства Российской Федерации — естественно, был заполнен сторонниками Ельцина, да среди демократов других как бы и не было тогда слышно. Мне была омерзительна вся эта команда ГКЧП, но и к сторонникам Ельцина я относился уже очень сдержанно, а потому чувствовал себя заметно посторонним среди в общем-то знакомых людей. Могу только радоваться, что среди насельников Белого дома в те дни, мне единственному не дали за это медали, хотя до сих пор зовут на встречи «защитников Белого дома». Не хожу к этим наивным и хорошим людям, которые в случае нежданной победы ГКЧП получили бы в точности то же самое, но смогли бы отстаивать демократию более успешно и последовательно.

В ночь ожидали штурм Белого дома. Все спрятались в подвалах или в комнатах боковых флигелей (Полторанин очень забавно это описывает), только мы с корреспонденткой Ассошиэйтед пресс (женщина была много храбрее мужчин) ходили от колонны к колонне темного первого этажа. Изредка попадались два-три вооруженных человека, но в целом Белый дом защищаться не обирался и если бы не «живое кольцо» вокруг, был бы без труда взят — может быть с парой выстрелов. Но штурма не было и на следующий день все стало повеселее.

Белый дом бы переполнен журналистами, все оживленно передавали сообщения по всему миру. Мне пару раз удалось связаться с «Гласностью». Виктор Васильевич героически организовал три или четыре сводки новостей за день и при этом тайком перепрятывал наше имущество — ожидали очередного разгрома. «Жигуленок» с топтунами по-прежнему стоял у подъезда, но никаких действий они не производили — может быть, ждали меня (несколько других людей из этого списка были в то утро арестованы), может быть вообще не получали никакого приказа.

Днем можно было опять выйти к «живому кольцу» (меня пускали назад) — вечером люди жгли костры и были очень напряжены, сейчас, пережив ночь, все были гораздо веселее, хотя и посматривали с опаской то на Москву-реку, по которой подходили какие-то катера и баржи, то на мост, откуда ожидали новые танковые соединения — говорили, что по Кутузовскому проспекту идет колона. Днем с Мишей Чегодаевым — заместителем Заславского — удалось даже съездить на машине к Моссовету, где шел неприкращающийся митинг протеста. Известно было и о первых погибших — танки генерала Лебедя раздавили трех юношей, легших посреди Садовой в надежде, что по ним танки ехать не станут. Это были такие же честные и восторженные мальчишки, как и те, что работали в «Гласности», пытались ее распространять на улицах.

Но на третий день тысячи, если не десятки тысяч митингующих у Моссовета ринулись на Лубянскую площадь громить ненавистный Комитет государственной безопасности. Митя Чегодаев рассказывал мне, что ему с трудом удалось найти машину с подъемным краном и отвлечь людей на свержение памятника Дзержинскому. Кто-то из генералов КГБ, может быть Михайлов, может быть Кондауров или Кабаладзе после моей статьи в «Известиях», где речь шла о близкой возможности зверского над ними самосуда, встретив меня сказал:

— А вы зря о нас так волнуетесь, Сергей Иванович. У нас было достаточно оружия.

В этом никто не сомневался. Впрочем, в пятьдесят третьем году были дивизии КГБ, а разбежались как крысы. Тем не менее Шебаршин на два дня сменивший Крючкова в руководстве КГБ посоветовал, по его же воспоминаниям, преданному главе «штази» Маркусу Вольфу уехать из СССР, пока все так для них тревожно.

Меня в этот день внезапно бросилась обнимать Фатима Салказанова — корреспондент парижского бюро радио «Свобода» и бесспорная приятельница в те годы, незадолго до этого взявшая у меня (и не раз его повторявшая) интервью на литературные темы. На вопрос, кто мой любимый литературный герой я ответил, что это объединенный кот у нелюбимого мной Булгакова: и тот, что чешет нос гривенником на подножке трамвая и тот, что сходит с ума от системы Станиславского и рвет когтями занавеску, взбираясь по ней к потолку. На вопрос, что же я читаю, ответил, что жизнеописание католической святой Терезы Маленькой.

Но теперь Фатима едва увидев меня закричала:

— У меня никогда не было своих людей в КГБ, наконец-то появились. И на мой недоуменный вопрос — «в чем дело?» ткнула мне в руки газету, кажется «Куранты», где на первой полосе было пространное интервью с только что назначенным первым заместителем председателя (и главой Московского) теперь уже нового КГБ Евгением Савостьяновым, который рассказывал, что еще не видел дело, которое на Лубянке якобы завели на него самого, но вот теперь все будет иначе, уже потому, что создан общественный комитет по контролю за КГБ и возглавит его известный диссидент Сергей Григорьянц, которого порекомендовала вдова Сахарова Елена Боннэр.

Довольно быстро я нашел телефон, дозвонился Елене Георгиевне и спросил, что сей сон значит.

— Ну, ты понимаешь, звонит мне какой-то человек и говорит — «Я — Женя». С трудом я поняла, что это какой-то физик, которого мы когда-то встречали. Говорит — «а вот теперь я — первый заместитель председателя КГБ и мы хотим создать общественный совет и было бы хорошо, чтобы вы им руководили». Я ему ответила, что я женщина старая, больная и делать этого не смогу. «Ну, может быть, кого-нибудь порекомендуете…». Я ему назвала тебя, но думала, конечно, что они тебя спросят.

После этого я часа два искал хоть кого-то из известных журналистов, чтобы на все это ответить. Фатима категорически отказалась записать все, что я ей сказал. В конце концов я встретил Бовчана — корреспондента «Голоса Америки», который не только записал, но и тут же передал все, что я хотел. А я сказал, что:

— Если теперь Комитет государственной безопасности станет, подобно ЦРУ, организацией занятой только внешней разведкой — на что пока есть надежда, — то, контролировать его я не смогу, потому что ничего в разведке не понимаю. Если же КГБ по-прежнему будет следить за всем советским народом, то проконтролировать его сотни генералов и трехсоттысячные штаты я наверняка не смогу, а из возраста и состояния, когда интересно быть для кого-то ширмой, я давно уже вышел. А потому никаким Комитетом руководить не собираюсь. Я уже точно понимал, что КГБ пролагает себе путь к власти и даже изнутри с гигантской преступной организацией я справиться, конечно, буду не в состоянии.

И действительно, никогда туда не пришел. Какой-то комитет сперва собрали, туда вошел Олег Калугин, еще несколько малоизвестных мне людей, они мне звонили, звали, пару раз собирались сами, но, по-видимому, я и впрямь нужен им был для декорации и без меня эта гнусь тихо угасла.

Более оптимистичный, хотя и гораздо более опытный чем я, Вадим Бакатин (все же недолго министр внутренних дел) согласился стать Председателем Комитета государственной безопасности. Он попытался расчленить этого монстра — отделить внешнюю разведку, пограничные войска, охрану президента и несколько других управлений, но как сам говорил через год на первой же конференции «КГБ: вчера, сегодня, завтра», он никогда не понимал, чем же на самом деле заняты его подчиненные, его никогда не допускали к материалам о реальном положении дела, а месяца через четыре Ельцин с помощью уже описанной мной провокации Бакатина уволил. Проклинают генералы КГБ своего недолгого председателя, который хотел, но ничего не смог сделать, уже двадцать лет. На самом деле КГБ надо было не расчленять, а уничтожать, срочно принимать закон даже не о люстрации, а о российском варианте Нюрнбергских послевоенных судов, о чем люди пришедшие к власти и не думали, не хотели, да и не смогли бы это сделать. Настаивала года через два на законе о люстрации, сотрудников КГБ, тоесть на запрете занимать какие бы то ни было должности только Галина Старовойтова — и вытупая на наших конференциях о КГБ и в Государственной Думе, за что в конечном итоге и была убита.

Сергей Ковалев рассказывал мне, а потом на одной из конференций «КГБ: вчера, сегодня, завтра» как году в девяносто третьем происходило очередное декоративное переформирование КГБ. Разрекламировано оно было чрезвычайно — естественно «совершенно свободной демократической печатью», и в особенности руководимым генералом Бобковым НТВ — было рассказано о том, что теперь, наконец, все генералы пройдут переаттестацию специально назначенной совершенно независимой комиссией, в которую входит известнейший правозащитник Сергей Ковалев.

— Проверяли дела двухсот генералов. Собирались мы раза четыре. Приносят груду папок. В каждой одно и то же: родился, учился, произведен, переведен — чем и как был занят — понять нельзя, характеристики замечательные, все вокруг говорят — очень хороший человек, никогда ничего дурного не делал, инакомыслящих не преследовал. Только одного я смог найти, которого просто по фамилии знал — фабриковал все дела диссидентов. Я хоть тут уперся — этого не подпишу. Лобов, председатель комиссии, прямо мне сказал, что смена генералов не является целью Ельцина, Савостьянов почему-то тоже оказался моим противником. К тому же начали меня уговаривать:

«Что Сергей Адамович старое вспоминать, теперь он совсем другой человек и так раскаивается… Да и до пенсии ему осталось один год (в КГБ пенсию платят лет с сорока), уж дайте ему год дослужить». — Я и сдался. Так все двести генералов КГБ аттестацию и прошли.

Оказаться для них ширмой, в положении Сергея Адамовича, став главным контролером КГБ, я не хотел, а другого и быть не могло.

Но уже на второй день путча с лестницы одного из подъездов ЦК КПСС другой ближайший помощник Андропова Аркадий Вольский объявил журналистам, что ГКЧП — незаконен и путч провалился. Казалось, что помощники Андропова боролись друг с другом. На мой взгляд (в понимании ГКЧП есть много, в том числе взаимоисключающих версий) они играли в одной команде и даже, может быть не согласовывая друг с другом деталей, действовали по одному и тому же плану.

Крючков был ничем не глупее Вольского, оба они были убеждены, как и их руководитель и учитель Андропов, что коммунистический аппарат не просто никуда не годится, но сопротивляется, мешает КГБ придти к власти, да и политическая доктрина, КПСС теперь уже лишь декорация, совсем обветшавшая. Что частная собственность, да еще управляемая КГБ, совсем не дурна, что страна под руководством офицеров их службы станет более динамичной, современной и достигнет небывалых успехов. Все это было иллюзиями Андропова, дополнявшимися их романтическими представлениями о честности сотрудников КГБ. Иллюзии развеялись вполне в период их полной реализации — уже очень долгого правления Путина. Впрочем, сейчас я думаю, что Евгений Примаков, возглавив отделенную Внешнюю разведку, не просто продолжил массовое внедрение агентуры на Запад по плану Шелепина — Андропова — Крючкова, но это «продолжение» изначально (с помощью сломанного изнутри «железного занавеса») было изначальной, почти столь же важной, как захват высшей власти в стране, целью КГБ.

Целью путча была не победа в нем, а сам путч. Конечно, по какой-нибудь случайности он мог и победить, но тогда в запасе у Крючкова был верный Собчак (Александр Николаевич Яковлев, когда мы с ним через много лет это обсуждали, грустно сказал: «У них всегда были запасные варианты»), да и с Горбачевым «после его болезни» можно было договориться. Но Ельцин был лучше их обоих и как я уже говорил, я уверен, что выбран был еще года два назад.

Ельцин был очень хорош для КГБ не потому, что он был свой: и Горбачев когда-то был секретарем крайкома, и Бакатин, а потому, что сразу же было видно, что это гораздо более авторитарный лидер, чем все другие, да к тому же всем обязанный КГБ, что он хорошо понимал. А авторитарная власть может быть прозрачной, как демократическая, а потому именно она удобна для расцвета работы тайных служб и тайных операций. Кроме демократии, как ни странно, противником КГБ был государственный аппарат — неважно партийный или беспартийный, но профессиональный. Он мешал внедрению в управление страной офицеров КГБ. Именно поэтому аппаратчик Силаев был для КГБ хуже, чем не имевший никакого опыта в управлении, но свой, родной для КГБ (там всегда очень ценились родственные связи) Егор Гайдар.

Я уже писал, что блистательная рекламная компания Ельцина, во-первых, была основана на качествах совершенно враждебных его природе и, во-вторых, бесконечно превосходила умственные способности и опыт и его самого и всех его знакомых. Но при этом я полагаю, что его «вели», ему помогали первое время втемную. Конечно, он не мог этого не понимать, сам был готов использовать для прихода к власти и демократов и КГБ, но принимал вполне охотно еще и потому, что как было свойственно партийным чиновникам очень высокого ранга относился к КГБ с пренебрежением, скорее как к лакеям, которые выполняют свои функции, но ничего не определяют. Даже Андрей Дмитриевич Сахаров когда-то к офицерам КГБ относился так же — ну пусть его охраняют, лишь бы не мешали. Ельцин так же хорошо понимал, как раскрывают ему двери, как и я хорошо понимал почему одним из первых освобожден из тюрьмы, откуда взялся Алеша Челноков или хотя бы сильно сомневался в каких-то других неясных ситуациях. Но у меня не было никаких личных целей, а у Ельцина были — еще до перевода в Москву обещанная ему высокая или даже верховная власть.

Думаю, что при всей своей недалекости и мелкости Лера Новодворская тоже хорошо понимала, что именно Жириновский организует ей «Демократический союз», а стукач Денисов дает на него необходимые деньги.

Комитет вел сложную многоплановую игру, продолжая помогать тем, кто с удовольствием принимал эту небескорыстную помощь и отбрасывая, уничтожая тех, на кого ставка оказывалась безрезультатной.

О первом утре ГКЧП наиболее достоверными мне кажутся воспоминания Сергея Александровича Филатова — руководителя канцелярии Ельцина (Красавченко был, кажется, его заместителем). Сергей Александрович был в этот день в Кисловодске, на отдыхе, часов в одиннадцать утра, после завтрака, включил радио, услышал «Лебединое озеро» и извещение ГКЧП. Очень взволновался и позвонил Ельцину. Тот не отвечал (похоже, что был пьян — С.Г.). Дозвонился вице-президенту Хасбулатову. Тот уже не спал, сказал, что одевается, но радио еще не включал и пока ничего не знает. Что едет сейчас в Белый дом и постарается найти Ельцина, что и удалось к часу дня. Меня, как и нескольких других топтыжки для ареста провожали с ночи, но к этим главным борцам за демократию — почему-то относились с гораздо большей осторожностью и даже Ельцина Крючков решил не задерживать в аэропорту, что не представляло никаких сложностей.

Но победу Крючкова, реальную, а не внешнюю, Комитета государственной безопасности СССР, а не ГКЧП в гораздо большей степени, чем Ельцин обеспечивала причина, которая и мне стала ясной только перед последней конференцией «КГБ: вчера, сегодня, завтра», то есть в двухтысячетретьем году, а никто другой о ней вообще никогда не говорил. Этим реальным бесспорным залогом победы Крючкова были «доверенные лица». Но Крючков, Вольский, те, кто реально готовили путч и приход Ельцина к власти, а не их ширма для публики, конечно, все это понимали на двенадцать лет раньше меня. На самом деле все было очень просто.

В тех редких случаях, когда все же вспоминали о КГБ СССР, говорили о том, что это самая крупная спецслужба в мире (штатная численность около трехсот тысяч человек, сейчас — гораздо больше), реже вспоминали о сексотах — секретных сотрудниках, которые не будучи в штате, выполняли систематические поручения офицеров оперативных подразделений, ежемесячно получая — чаще всего почтовыми переводами «до востребования» половину заработной платы. Каждый из них имел оперативную кличку, которая и упоминалась в отчете — подлинные фамилии были строго засекречены — встречи с ними происходили на явочных квартирах КГБ — ну все, как в стране, оккупированной враждебной армией. Каждый оперативник должен был «вести» до двадцати пяти сексотов. Реально их было по пять-десять у каждого оперативника, с большим количеством работать было практически невозможно из-за большого количества формальностей. Те, кто указывал, что у него пятнадцать-двадцать сексотов занимался явным очковтирательством и все это понимали. Да и польза от сексотов, как мне объясняли ушедшие из КГБ офицеры была невелика — в большинстве это были люди запуганные, которых шантажом заставляли подписывать бумаги о сотрудничестве или в редких случаях — искренне верящие в идеалы коммунизма и официальную пропаганду, легко дававшие подписку о сотрудничестве, но работать с ними было еще труднее — мало какое из поручений согласовывалось с их идеалами и приходилось их долго уговаривать.

Никто и никогда не упоминает о «доверенных лицах» в СССР. С ними все было гораздо проще: они никакой зарплаты не получали, встречаться с ними на конспиративных квартирах было необязательно. Но у каждого оперативника их должно было быть до пятидесяти и у большинства и впрямь было несколько десятков. С ними можно было выпить кофе или погулять в парке, о чем-то или о ком-то их расспросить, что-то доверительно им рассказать с расчетом на дальнейшее распространение. Можно было даже попросить устроить нужного человека. «Доверенные лица» тоже могли попросить о помощи, скажем, в получении квартиры или покупке машины, поездке за границу, защите диссертации или издании книги. А ведь иначе всего этого могло и не быть.

— Нас интересовали все люди мало-мальски известные, энергичные, влиятельные в своей среде — объяснял мне один из генералов «девятки» — управления охраны высших должностных лиц СССР — и мы практически никогда не получали отказов.

Бывали, конечно, исключения. Бывали люди так антисоветски настроенные, что с ними было опасно заводить разговоры. Одного такого в киевском музее (к сожалению, запамятовал его фамилию) завербовали, а он потом начал возмущаться, всем говорить об этом. Пришлось ему дать пять лет лагерей за клевету. Были люди, на которых просто не обратили вовремя внимания. Наконец, со времен Хрущева КГБ запрещалось проводить любого рода вербовку в партийном аппарате, в высшем командном составе армии, в руководстве и научной элите оборонной промышленности. За этим при Хрущеве строго, потом все слабее следил отдел административных органов ЦК КПСС.

— Но и здесь бывали исключения, — рассказывал мне генерал, — завербовали мы лейтенанта, а он, не без нашей помощи, дорос до генеральских чинов.

Оперативники Пятого управления КГБ поддерживали контакты того или иного вида почти со всей заметной творческой интеллигенцией Советского Союза, гигантское Второе главное управление КГБ СССР (контрразведка) — самое крупное на Лубянке — работало со всей технической интеллигенцией страны, да и чем еще заняться — шпионов на всех не напасешься.

— И я теперь смотрю, кого сам знаю — какие замечательные люди, — закончил генерал.

В этом и был простой секрет путча (поэтому не нужен был Силаев и очень удобен бессмысленный Гайдар). На смену хоть как-то защищенным опытным советским аппаратчикам, разнохарактерной партийной верхушке, где все же могли появиться и Яковлев и Бакатин пришли не только 35% штатных сотрудников КГБ, но еще и 60% «доверенных лиц», к каждому из которых был свой ключик. Конечно, никто этого не объявлял и очень мало кто понимал весь масштаб перемен. Немногие идейные сотрудники КГБ кое-что узнав о своей организации оттуда уходили и под причитания о разгроме КГБ это был очень удобный процесс очистки КГБ от посторонних, от недостаточно циничных и целеустремленных. Наивный депутат Верховного Совета Ким даже публично покаялся в том, что дал когда-то подписку о сотрудничестве. Менее наивные «доверенные» депутаты дружно его заклеймили (только диссидент Ковалев пытался защищать). Его правда, взяли на невысокую должность в администрацию президента, но как рассказывал он на последней нашей конференции о КГБ, после него никого кроме бывших офицеров туда на работу больше не брали.

Готовя эту (и я понимал, что последнюю) конференцию в поисках докладчиков я говорил с главным редактором одной из самых известных московских газет. Сказал, что буду говорить о «доверенных лицах».

— Это, конечно, правда, но ведь на их поведение контакты с сотрудниками КГБ не оказывали никакого влияния, — торопливо ответил редактор.

Говорил я, так получилось — они сами предложили, — сразу с тремя (самыми либеральными — Сатаровым, Батуриным, Красновым) бывшими помощниками президента Ельцина. Когда я упомянул о теме своего доклада наступило странное молчание, а потом один из них (юрист) с подозрением спросил меня:

— А почему вы именно нам об этом рассказываете?

И я понял — все они решили, что я знаю, что-то лично о них. Но я ничего не знал и просто объяснил, что тема конференции «Участие спецслужб в управлении страной» и я надеюсь, что они все это знают лучше меня и захотят выступить на эту тему.

Но никто не согласился. Сатаров прислал своего заместителя по Transparency International.

Путч закончился возвращением Горбачева из Фароса и гигантским митингом на Манежной площади. Мы стояли с Еленой Георгиевной на трибуне, что-то говорил Горбачев — за его спиной не было слышно. Кажется, что-то сказала и Елена Георгиевна, я, по обыкновению, говорить отказался. Горбачев подошел к нам, наклонился, Елена Георгиевна взяла его за голову и поцеловала в лоб. И даже мне на минуту показалось, что начинается новая эпоха, новая жизнь. Она и началась, но совсем не та, которую все же была надежда.

поделиться

This article has 2 Comments

  1. Сергей Иванович!
    Всё-таки остаётся вопрос о возможном срыве сценария КГБ, если бы толпа пошла на захват Лубянки, а не довольствовалась бы отрыванием Феликса от постамента, что было ей предложена в качестве приманки. Каков мог быть сценарий тогда?

  2. Сергей.
    Я тоже иногда об этом думаю, но не уверен, что что-нибудь серьезно бы изменилось. Пара офицеров, может быть , и постреляла бы из пистолетов, несколько убитых были бы так же забыты, как ребята, раздавленные на Садовой танками Лебедя. Остальные сбежали бы по многочисленным туннелям и потом был бы все тот же режим Ельцина. Разве что, остался бы полезный и незабываемый народный опыт. Может и я согласился бы «контролировать» КГБ, может быть Бакатина не так быстро убрали бы из КГБ, а Панкина из МИДа. Но уж больно силы были неравные, и весь проект путча был не наш, а лубянский.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.