5. На что существовала «Гласность» и ее первый разгром

Конечно, журнал никому не платил гонораров. Но я был первый редактор в диссидентской печати, кто начал платить хотя бы минимальную зарплату сотрудникам. Раньше единственной платой могла быть тюрьма, что ожидает теперь было пока непонятно, но сотрудникам журнала нужно было что-то есть. Для технической работы (переплета, брошюровки) Нина Петровна привлекала старых друзей по Солженицынскому фонду и Хронике. Многие приходили и сами, предлагая хоть чем-нибудь помочь. Но это было в основном по вечерам и в выходные дни. Сотрудникам, которые с утра до вечера вели прием, ездили в командировки, целые ночи собирали информацию для «Ежедневной гласности» надо было помогать. Какие-то возможности для этого все же находились. Художники Александр Жданов и Калугин устроили выставки-распродажи своих картин и передали собранные деньги (а Жданов и оставшиеся картины) «Гласности». В журнале как, я уже писал, категорически запрещалось принимать какие бы то ни было пожертвования и подарки тех, кто приходил с жалобами, просил им помочь. Но были мои гонорары в норвежской газете «Моргенбладет». Появилась подписная плата за «Ежедневную гласность» (журнал «Гласность» раздавался бесплатно). Очень серьезно помог Джордж Сорос. Приехав в Москву он предложил мне стать председателем создаваемого им в Москве фонда и даже хотел назвать его — фонд «Гласность». Я согласился, но когда мы шли с ним по набережной возле гостиницы «Украина» перед нами вдруг присел какой-то молодой человек с фотоаппаратом, сфотографировал нас и потом Соросу один из заместителей председателя Совета Министров СССР показал эту фотографию и сказал, что если у его фонда будут такие председатели в Москве, то у него и в Венгрии (где он уже несколько лет работал) фонда не будет. Шел 1987 год, советская власть все еще казалась нерушимой и это была серьезная для него — венгра угроза. Но до отъезда он передал нам самый новый компьютер Toshiba и какую-то сумму денег. Алик Гинзбург уговорил одного из известнейших издателей бюллетеней пожертвовать «Гласности» полученную им первую премию, да и к тому же в Париже «Гласность» переиздавалась регулярно, а «Русская мысль» постоянно использовала наши ежедневные новости. Так что и они старались нам, чем могли, помочь, ни разу это не были деньги, но, скажем, устройство моих более или менее оплачиваемых выступлений. Позже, когда я приезжал в США, примерно то же самое, но в меньших размерах, стал делать и «Фонд за демократию», выпускавший английское издание. Заграницей, но не в Москве, я мог получать гонорары за интервью радио «Свобода», ВВС, радио Франс интернасьональ и других. В результате, мы чувствовали себя довольно уверенно и в конце зимы, все же с помощью из Парижа, смогли, наконец, освободить бедного Кирюшу Попова от очень обременительного для любого человека присутствия редакции в его квартире и переехать в недорого купленную дачу в подмосковном Кратове. Казалось, что начинается райская жизнь, но не тут-то было.

Роковым стал, как и полагается, вышедший в ноябре восемьдесят седьмого года тринадцатый номер.

В этом номере была уже упоминавшаяся статья Василия Селюнина «Реформаторы отступают», смысл которой сводился к тому, что рекламируемая тогда повсюду «перестройка с ускорением» по плану академика Абеля Аганбегяна ни к чему кроме катастрофы привезти не может. Эту статью, вместе с двумя моими о советском шпионаже в Норвегии и возможных серьезных экологических проблемах в случае начала добычи нефти на советском шельфе Берингова моря, я переслал в «Моргенбладет» и они были там напечатаны (с согласия Селюнина). На беду в январе восемьдесят восьмого года премьер-министр СССР Николай Рыжков затеял поездку по скандинавским странам и всем объяснял, что Советский Союз вот-вот всех в мире догонит и перегонит. Но на первой же пресс-конференции в Стокгольме ему был задан вопрос:

— Вы обещаете грандиозные успехи СССР в ближайшем будущем, а во влиятельном журнале «Гласность» известный экономист Селюнин утверждает, что ничего кроме краха советскую экономику не ожидает?

Вася, со слов кого-то из друзей, мне рассказывал, что Николай Рыжков, как-то выкрутившись, тут же позвонил начальнику Госплана Талызину и потребовал, чтобы статья Селюнина была немедленно опровергнута. Талызин пригласил к себе ведущих экспертов из Института Госплана и дал им на это два дня. Но через два дня (все-таки шел восемьдесят восьмой год со всеми его плюсами и минусами) эксперты объяснили Талызину, что статью Селюнина опровергнуть невозможно. И якобы тогда в результате совещания Разумовского и Яковлева было решено, что:

— Григорьянцу надо объяснить, чтобы он вел себя потише.

После чего в «Литературной газете» появилась статья известного журналиста и штатного сотрудника КГБ Ионы Андронова «Пешки в чужой игре» о том, что «Гласность» издается на деньги ЦРУ, а Григорьянц провоцирует национальные проблемы в нерушимом Советском Союзе. А еще через два месяца редакция «Гласности» была в Кратово дотла разгромлена.

Но на самом деле все было гораздо сложнее, чем представлялось Селюнину и началось, конечно, не с поездки Рыжкова, а гораздо раньше — по меньшей мере сразу же после выхода тринадцатого номера «Гласности».

Кроме «Отступающих реформаторов» там была страниц на пятьдесят очень содержательная публикация с предисловием Зои Крахмальниковой (но она просила не ставить ее подпись) о самом близком сотрудничестве КГБ и Московской Патриархии да еще прямо на уровне Патриархов Пимена и Алексия. Эти документы мне были переданы отцом Глебом Якуниным, до этого их копии были у него обнаружены при обыске перед арестом и, собственно, отца Глеба готовы были отпустить, если он укажет, от кого их получил. Но Глеб Павлович греха на душу не взял, никого не выдал и отсидел весь срок в лагере строгого режима.

Незадолго перед тем арестованный отец Димитрий Дудко крестивший в шестидесятые-семидесятые годы тысячи московских интеллигентов и издавший за рубежом несколько богословских сочинений, будучи арестован — правда, вторично, что имеет очень большое значение, второй раз гораздо страшнее: знаешь, на что идешь, — публично раскаялся в газете «Вечерняя Москва» в своих якобы антисоветских идеях, внушенных ему ЦРУ и, главное, выдал КГБ многих своих духовных детей, самоотверженно и с большим для себя риском ему помогавших.

Но вернусь к документам, опубликованным в «Гласности», большей частью подписанных полковником КГБ А. Плехановым («Комитет по делам религий») и адресованным в ЦК КПСС о доверительных его беседах с митрополитом Крутицким и Коломенским Пименом (будущим Патриархом) и митрополитом Ленинградским и Таллинским Алексием (следующим за ним Патриархом). Читая, приходишь к выводу о том, что оба они — в необычайно доверительных отношениях с полковником КГБ — сообщают ему друг о друге, а также о других иерархах и священнослужителях русской православной церкви, даже интимные подробности их поведения и частной жизни. К тому же Плеханов составил и сопроводительную «справку» о будущем патриархе Пимене, из которой следует (Крахмальникова справедливо оговаривается в предисловии, что мы не можем быть уверены — не фальшивка ли это КГБ), что Извеков С.М. — Митрополит Пимен дважды дезертировал из советской армии, второй раз в годы войны в чине майора. За это был осужден и отбывал наказание, но скрывал это и жил по подложным документам.

Публикация «Гласности», естественно, была скандальной, именно эту часть тринадцатого номера (а не статью Селюнина) пришлось допечатывать отдельным тиражом.

Через несколько лет, проводя конференции «КГБ: вчера, сегодня, завтра» от бывшего прокурора города Москвы по надзору за следствием в органах КГБ Владимира Голубева я услышал любопытный рассказ:

— Пришли ко мне в восемьдесят седьмом году сотрудники КГБ с просьбой санкционировать арест Григорьянца за клевету на советский общественный и государственный строй. Принесли номер «Гласности» с материалами о патриархии. Я ознакомился с ними и спросил:  «Ну а доказать, что Пимен не был дезертиром, вы можете?». «Ну кто же это доказывает…» — услышал в ответ и отказал в возбуждении дела. Через полгода я был уволен, но я и сам не хотел там больше работать.

Вполне очевидно, что именно тогда начал осуществляться проект глобальной борьбы с нашим журналом — один из крупнейших из замыслов КГБ по линии «А» (Активные мероприятие и дезинформация), но и не только по этой линии. Впрочем, как писал об «активных мероприятиях» бывший резидент КГБ в Токио Анатолий Левченко:

— Тематика активных мероприятий вырабатывалась бывшим международным отделом ЦК КПСС, планы утверждались Политбюро и затем спускались разнообразным советским организациям для выполнения, значительное число директив было адресовано службе «А» — «Активное мероприятие» ПГУ КГБ, которое проводило их за рубежом через офицеров разведки, многие из которых имели журналистское прикрытие.

В «работе» с «Гласностью» было и убийство, и разорение либеральной норвежской газеты и создание трех новых средств массовой информации (в Нью-Йорке, Копенгагене и в Москве) и, наконец, физический разгром редакции «Гласность». Не говоря уже о сети клеветнических публикаций во всем мире. Я не знаю ничего подобного по размаху из описанных «мероприятий» КГБ. Ясно что такой гигантский проект должен был готовиться много месяцев, вероятно, сразу же после отказа прокурора Голубева санкционировать мой арест. Конечно, проблема была не в этом отказе — найти другого прокурора (скажем, вышестоящего) было нетрудно. Просто сам этот отказ показал, что уж если прокуроры по надзору за КГБ не хотят быть в этом замараны, то реакция менее зависимых и повязанных людей будет резко отрицательной, как в СССР, так и за рубежом и очень негативно скажется на репутации «перестройки».

Рассказывая о «мероприятиях» начну с того, о чем я знаю меньше всего, хотя это и не могло не быть связано с разгромом нашего журнала. К весне восемьдесят восьмого года внезапно появилось еще три издания под тем же названием: ежемесячная газета по-английски в Нью-Йорке (выходила очень недолго), журнал «Гласность» в Копенгагене — глянцевый, иллюстрированный, хотя и довольно тонкий — видимо, КГБ не могло собрать достаточно материалов — один номер у меня был, но его украли при последующих разгромах «Гласности». Наконец, в Москве во всех киосках появилась толстенькая еженедельная газета «Гласность» под редакцией Изюмского — бывшего заместителя Чаковского в «Литературной газете». Как и все издания плотно курируемые КГБ («Новое время», «За рубежом», та же «Литературная газета») новый еженедельник был в меру либерален и издавался года два. Конечно, газета Изюмского успешно создавала некоторую неразбериху, но когда после разгрома нам все же удалось восстановить журнал, очередь с ночи занимали именно к нам, а не к изданию КГБ. Но пока уже никто и нигде (ни в СССР, ни в Европе, ни в Америке) не мог сказать, если даже что-то и случится с нашим журналом, что «Гласности» больше нет.

Одновременно и в Норвегии, где, как и во всей Скандинавии, влияние КГБ было очень велико (не зря я в «Гласности» писал о самом нашумевшем скандале — разоблачении и осуждении советского агента, одного из самых влиятельных норвежских политиков) начали происходить какие-то странные события прямо затрагивающие и меня и наш журнал. Высоколобая, профессорская, не очень поэтому доходная в маленькой стране газета — «Моргенбладет», где было напечатана столь неприятная статья Селюнина и мои статьи, как ее корреспондента в Москве, внезапно из банков получила категорический отказ в предоставлении обычных для издания кредитов. Газета оказалась на грани банкротства. Но тут у владельцев газеты нашелся спаситель, который, однако, поставил непременное условие: «Моргенбладет» должна совершенно изменить свой характер, отказаться от своего интеллектуально-либерального курса, а стать обычной доходной желтой газетой. Вся редакция подала в отставку и я, конечно, тоже. Таким образом у «Гласности» сократилась и финансовая (от моих гонораров), и существенная часть информационной поддержки.

И все же главную работу выполнил резидент КГБ, под крышей «Литературной газеты», Иона Андронов и она достаточно подробно прослеживается — это классическая, хотя и гораздо менее удачная, операция «А», чем, скажем, рассказы о том, что вирус СПИД’а является результатом работы ЦРУ, что в корейской войне армия США применяла химическое оружие или что (для внутреннего пользования) американские шпионы разбрасывают колорадских жуков по советским полям с картошкой, для истории КГБ авантюра. Сперва в леволиберальный американский журнал «Нейшн» был подброшен якобы почти конспиративный проект года восемьдесят четвертого — то есть не имеющий никакого отношения к «Гласности», директора американского «Центра за демократию» Юрия Ярым-Агаева. Потом началась совместная работа над статьей Кевина Кугэна, Катрины ван ден Хевел и Ионы Андронова, который сам описывает, как знакомился с материалами и получил от американских авторов текст статьи еще до ее публикации. Формально статья должна была защищать меня и журнал «Гласность» от незваных помощников из США, якобы связанных с ЦРУ. Причем ничего в этом не понимавшие, склонные к глубокомысленным рассуждениями там, где попросту шла речь об очередной фальшивке КГБ Людмила Алексеева и Павел Литвинов тоже «осуждали» Ярым-Агаева (может быть, у Алексеевой и Ярым-Агаева были какие-то свои счета внутри «Хельсинкской группы») и Буковского. Гораздо более опытный Юрий Орлов — председатель «Хельсинкской группы» на эту удочку не попался и написал возмущенное письмо в «Нэйшн» господину Кугэну и г-же Ван ден Хевел. Кроме того я в Москве американского издания, печатавшегося, конечно, с моего разрешения, но без всякого моего контроля, ни разу тогда не видел, денег они никогда нам не передавали и защищать меня от американской редакции было совершенным бредом. И это в том случае, если бы текст статьи оставался нетронутым. Но дав его заранее Андронову авторы, возможно (но очень сомнительно), и не предполагали, что еще до публикации в «Нэйшен», хотя и с ссылкой на якобы уже состоявшуюся публикацию, их статья содержащая, кстати говоря, и донос на «Сражающуюся Солидарность», отправляющую видеофильмы в Польшу и СССР, появилась под новым названием «Диссиденты обязаны работать на ЦРУ» в французской «Политис», датской «Информашон», и в десятке других изданий во всем мире, финансируемых КГБ — типа индийской «Пэтриот». Я ничего не знаю об авторах статьи в «Нэйшен» в компании с Людмилой Алексеевой, кроме того, что г-жа Катрин ван ден Хевел — жена известного советолога и потом сторонника Горбачева Стивена Коэна, и не хочу знать. Может быть они не ожидали громкого скандала, вызванного их статьей, а может быть и впрямь совершенно не желали ее трагических и отвратительных последствий. Так или иначе меньше, чем через месяц Кевин Кугэн публикует письмо Александру Чаковскому — редактору «Литературки», где протестует против искажения статьи журнала «Нэйшн» — конечно, Андронов многое сильно переврал в своей статье. Но поручение КГБ было выполнено. Катрин ван дер Хевел, так же как Павел Литвинов и Катрин Фитцпатрик, чьи «мнения» были ею использованы в статье, всячески извинялись передо мной и говорили, что «они хотели помочь». Помогли. Одна Людмила Алексеева как, впрочем, и Иона Андронов никогда этого не сделала, но зато позднее устраивала встречу Путина с правозащитниками в Кремлевском дворце, а со времени появления ее в руководстве Московской «Хельсинкской группы» все материалы группы стали необычайно лживыми, хотя и «с лучшими намерениями».

Но для начала, в день появления статьи «Пешки в чужой игре» Ионы, а так же статей в «Советской России», «Труде», «За рубежом» и еще где-то был арестован в Ереване Паруйр Айрикян — не зря же Андронов особенно выделял армянские материалы «Гласности».

Я пытался возбудить судебное дело о клевете в отношении «Литературной газеты». Юридическую помощь мне тут же вызвался оказывать какой-то рыжий мерзавец, вскоре исчезнувший со всеми документами, а юрист «Литературной газеты» Вознесенский меня все уговаривал:

— В чем же вы видите клевету и оскорбление? Если бы вас назвали агентом КГБ — другое дело, но о вас пишут, что вы сотрудничаете с ЦРУ — что же здесь позорного?

Но я одинаково плохо относился ко всем спецслужбам.

В Дании после интервью Гордиевского о том, что он и полковник КГБ Михаил Любимов (отец либерального журналиста) — резидент в Дании, финансировали газету «Информашон» потихоньку разворачивался суд над ее редактором.

Но через полтора месяца КГБ был уже готов, как им казалось, поставить точку в этой беспрецедентной по сложности и мировому размаху операции.

Девятого мая в праздничный день, чтобы всем было не до того, произошли сразу две уголовные акции — сперва был убит печатник, размножавший на ксероксе в каком-то институте журнал «Гласность». Его нашли утонувшим в каком-то пруду куда он — в очень холодную, позднюю весну якобы пошел купаться (температура воды была восемь градусов). В каком состоянии было его тело неизвестно. Мы не сразу об этом узнали — Андрей и я были заняты разгромом «Гласности» (а я, к тому же был под арестом). Андрей начал разыскивать его примерно через месяц, все узнал, и мы пытались хоть что-то сделать для вдовы. Но она была до смерти напугана, с Андреем даже говорить не хотела, покойного мужа считала дураком, а нас — виновниками его смерти — во многом не без оснований. Я до сих пор не знаю его фамилии и в каком научно-исследовательском институте он работал — Андрей не счел нужным мне это сказать, не видя реальной возможности что-то сделать. Смерть и тогда ходила очень близко от всех нас, не была, как и в тюрьме, чем-то особенным. Это был первый, но далеко не последний убитый из людей, близких к «Гласности».

Его помощнику — так тогда полагалось в работе с ксероксами в специальных, с железными дверьми и особыми запорами комнатах — сотрудники ГБ просто сказали:

— Пошел вон, если хочешь остаться цел.

Я наших печатников не знал — этим занимался Андрей Шилков и по тюремной привычке мы не интересовались работой друг друга, если не было нужды.

В то же утро наша дача была окружена ста шестьюдесятью милиционерами, специально вызванными из Москвы. За три дня до этого был отравлен наш сенбернар и мерзавец-участковый специально пришел, чтобы удостовериться, что собака умирает. У меня это был уже второй отравленный гебней сенбернар — первого, Тора, возившего в упряжке на санках моих детей, — отравили вскоре после моего ареста в Боровске, чтобы тайком произвести еще один обыск. С тех пор, живя в России, я не завожу собак. Собаки ведь не выбирают себе ни хозяев, ни род занятий, ни страну проживания.

Я вышел к калитке, где два милиционера держали на весу девяностолетнюю старуху, дочь которой, по ее доверенности, продала нам дачу. Старуха четыре года уже не вставала с постели, мало что понимала и из-за ее спины мне было сказано, что она против продажи и не знает, кто мы такие.

Я попытался ей что-то объяснить — меня с силой оттолкнули, помяли и потом объявили, что я избивал старушку. Это было в сообщении ТАСС, распространенном в семь часов утра, то есть еще до моего злодейства, это же повторил в Париже на пресс-конференции один из главных перестройщиков — Федор Бурлацкий (до этого — консультант Андропова), теперь — председатель «Комитета по правам человека» либерального горбачевского времени, на вопрос заданный Ариной Гинзбург.

Нас было четверо, ночевавших на даче. Мне дали семь суток, остальным (не выходившим из дачи) по десять суток тоже за хулиганство. Меня сначала держали в местном отделении милиции, где я слышал переговоры и стенания, как трудно распределить по своим постам сто шестьдесят командированных в Кратово из Москвы милиционеров да еще собранных в праздничный день. Потом завезли на минуту в суд, а дальше в КПЗ «Лианозово», причем жене долгое время не говорили, где я, и она с иностранными журналистами дня три меня разыскивала. «Свободным» советским журналистам все это было, конечно, не интересно, ни одного слова о разгроме «Гласности» ни написано, ни сказано в СССР не было.

Пока меня держали в Лианозовском КПЗ — в довольно чистой одиночке, было, наконец, и время подумать, и было о чем. Конечно, в те дни я многого уже свершившегося не знал: не знал об убийстве нашего печатника, еще не знал о неудавшейся попытке возбуждения нового уголовного дела в отношении меня. Конечно, не мог предвидеть в деталях все более страшного надвигающегося на всех нас потока: убийство моего сына Тимоши и многих других людей близких к «Гласности», точнее к движению сопротивления планам КГБ и части партийной верхушки, долгих лет покушений, слежки, травли, бегства жены и дочери в Париж, и в конце концов — бесспорного поражения в этой неравной борьбе за свою и общую свободу в России.

Но тем не менее уже очень многое было вполне очевидным: я уже год жил в обстановке непрерывной слежки, ругани в советских газетах, два месяца уже ходил с клеймом «агента ЦРУ», сам масштаб разгрома «Гласности» ясно показывал, что именно меня сегодня воспринимают одним из главных внутренних врагов всех тех, кто сегодня находится у власти в стране и хочет сохранить эту дикую власть за собой и своими детьми навечно.

А единственные люди, которых ко мне в камеру допускали, были приходившие попеременно три уговорщика: один из них оказался директором только что созданного «свободного» агентства печати «Интерфакс» (на базе того же Иновещания, то есть КГБ), место службы других было менее понятно, но говорили они одно и то же. Тоже, что и после первого тюремного срока:

— Зачем вам, Сергей Иванович, здесь оставаться? Сами видите, как плохо (с видимым сочувствием) для вас все здесь складывается, а заграницей вам будет гораздо лучше.

А я вежливо отказывался, как отказывался и до этого и после, хотя я совсем не был оптимистом: естественно, я совершенно не доверял планам КГБ и Горбачева (в это время для меня они были едины) о «демократизации страны», но точно так же считал новоявленными Маниловыми тех, кто оптимистически предвкушал, как после свержения в России коммунистической власти, она в три года превратиться во Францию. Никто из диссидентов никогда не занимался (и не заняты этим всерьез новые демократы) исследованием состояния русского народа, а я все же имел некоторый опыт и понимал, что у нас тяжело, чудовищно морально искалеченные страна и люди и до их возвращения в спокойный европейский мир еще очень и очень далеко.

Отказывался тем не менее уезжать я по двум вполне ясным для меня причинам. Одну я сформулировал и так она у меня и осталась, почти умирая во время голодовки в свой первый срок в колонии Юдово под Ярославлем. Ежедневно приходивший врач под конец начал мне говорить:

— Ну зачем вам это надо, Григорьянц. Вы же понимаете, что ничего не добьетесь?

И вдруг я ему ответил, сам удивившись точности формулировки и достоинству выношенной фразы:

— Потерпеть поражение не стыдно — стыдно не сделать того, что можешь.

Второе соображение, точнее не покидающее меня с тех пор ощущение, был тоже тюремным, появившимся когда-то в карцере или во время менее тяжкой голодовки, то есть в одиночках, где я провел из девяти лет года полтора. Среди странных ощущений возникающих у человека истощенного, замерзающего, чаще всего лежащего на бетонном полу, одинокого в самой полной степени, какая только возможна, у меня постоянно присутствовало ощущение «пути», предначертанности и предопределенности всего, что со мной произошло, происходит и произойдет в будущем. Это не значило, что я понимал, предвидел это будущее, но у меня всегда было ясное внутреннее ощущение, что все, что вокруг меня и во мне, все, что суждено и в прошлом и в будущем как-то взаимосвязано, взаимообусловленно и ничто не является случайным. Если я здесь и в этом помещении, значит все это так и должно быть. Это то, что мне предначертано и то, что я должен вытерпеть до конца. И если я вскоре умру или почему-то останусь жив, то только потому, что это и есть именно мой путь. Я никогда не мог забыть зловещую фразу из «Аленького цветочка» Сергея Аксакова, прочитанную мной в 1975 году в «Матросской тишине»:

— Лишь того человек не выдержит, чего ему Бог не пошлет.

А пока главным во всем происходившим был полный разгром и грабеж редакции (пока еще первый в истории «Гласности»). Без всяких документов и оснований было конфисковано и куда-то вывезено все, что было в довольно большой даче: пятьсот номеров «Гласности» — полные тиражи по сто пятьдесят экземпляров (мы уже дошли до такого величия) номера девятнадцатого и двадцатого и остатки тиражей предыдущих номеров, весь до последнего листочка громадный архив «Гласности»: тысячи писем, заявлений и документов пришедших за год со всех концов страны, все исходные материалы к украденным номерам «Гласности», так что эти номера мы не смогли восстановить, тысячи номеров самиздатских газет и журналов — поразительная библиотека подлинно свободной печати в России и других республик Союза, которую, вероятно, больше никому не удалось собрать и даже память о многих газетах и журналах уже не восстановить. Только «Гласность» и наш профсоюз получали все независимые издания того времени.

Часть полуразломанной мебели нам месяца через два вернула областная прокуратура.

Так закончился первый период работы «Гласности». В нем было все, что повторится еще не раз: убийство, разгром и грабеж и что уж совсем привычно — потоки лжи. И это был единственный раз, когда вокруг не было абсолютного молчания и равнодушия. Оно уже было в СССР, но его еще не было в остальном мире.

Но было и другое — уверенность, что ты делаешь то, что должен и что никто кроме тебя этого не сделает.

поделиться

This article has 1 Comment

  1. Сергей Иванович, спасибо! Много нового узнал и на многое открылись глаза!

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.