2. Очевидное с первого дня участие КГБ в перестройке

Приходил с разведкой Глеб Павловский. Он был из тех диссидентов, кого я называл «покаянцами» (отец Дмитрий Дудко, Звиад Гамсахурдия, Петр Якир, Виктор Красин), то есть людей, которые были арестованы КГБ, но не были осуждены, так как покорно и публично признали, что все, что они писали и говорили, было им продиктовано ЦРУ и являлось, как они теперь поняли, чудовищной клеветой на дивный и демократический лагерь мирового социализма.

Сотрудничество с «компетентными органами» у Павловского, по-видимому, продолжилось и теперь, он был заместителем главного редактора тонюсенького и мало известного кому-нибудь, кроме диссидентов, журнальчика «Век ХХ и мир». С его помощью особо доверчивым диссидентам объясняли, что ничего своего создавать и издавать не надо — они могут печататься вполне легально. Ковалев, Богораз, Абрамкин и некоторые другие покорно печатались в этом, созданном для них КГБ и никому не известном журнале. Зато у этих диссидентов создавалась замечательная иллюзия причастности, вписанности в этот меняющийся, но бесспорно советский мир.

Хорошо сшитый нарядный костюм Павловского так контрастировал с захламленной квартиркой Кирилла Попова и нищей советской одеждой сотрудников «Гласности», что уже одного этого было достаточно, чтобы понять, что пришел — чужой. Его шеф-редактор Беляев вскоре прислал еще и смазливого мальчишку провокатора, назвав его своим секретарем. Одновременно, но якобы совершенно случайно в редакции оказался и другой известный провокатор КГБ — Сергей Потемкин[1].

Впрочем, создание новых якобы демократических организаций — это уже знак нового времени, а по сути быстролетящего тогда времени всего лишь следующего года. Этот же первый год работы «Гласности» — восемьдесят седьмой и четыре с лишним месяца восемьдесят восьмого (до ее первого разгрома) еще мало чем отличался от советских лет. Уже с сентября пошли ругательные статьи о «Гласности» в советских газетах совершенно такие же как статьи о «Бюллетене «В» после моего второго ареста, и они все так же пугали многочисленных советских либералов.

С внедрением агентуры в «Гласность», по-видимому, у КГБ тогда не было успехов, но зато в единственной уцелевшей в советское время демократической организации «За установление доверия между Востоком и Западом» (в просторечии — «мирников») скандал шел за скандалом.

Это была очень тонко и умно созданная долгопрудненскими физиками (профессором Медведковым, Хронопуло, Крочиком, Сергеем Ивановым и другими), тем не менее, по преимуществу московская молодежная организация, цели которой, сформулированные в названии, формально не могли вызывать у советских властей возражений, а необычайная по тем временам структура — с полным равноправием всех членов без каких-либо руководящих лиц или советов, где не было даже списка или обусловленного членства, что делали невозможной ее дезорганизацию — не было организации. Были еженедельные собрания на квартирах, чаще всего у Андрея и Иры Кривовых — потом они работали в «Гласности» и еще позже — в «Русской мысли» в Париже. Были несколько наивные обсуждения всего, что происходило в мире. КГБ принялось и за них. В Ленинградскую группу был внедрен в качестве одного из посетителей бывший солдат, уже отсидевший лагерный срок по сфабрикованному обвинению в шпионаже, но поддавшийся шантажу, так не хотел оказаться в лагере вновь. Но был уже 1987 год, первые политзаключенные уже были освобождены, он подумал, что может быть вновь его (за отказ сотрудничать) не посадят и публично покаялся.

В Москве трое недавно начавших приходить на собрания «мирников» внезапно начали всем объявлять, что организацию они распускают и она больше не существует. Когда их разоблачили и больше они к «мирникам» являться не могли, именно их «Комитет по культурным связям с заграницей» включил как «неформалов» в официальную советскую делегацию в Ковентри на конгресс организации «За европейское ядерное разоружение» — одну из просоветских, но все же зарубежных, международных структур.

И все же само стремление властей как-то использовать возраставшую общественную активность было хотя и вполне привычным, носило откровенно провокационный характер, но все же стало любопытной чертой времени, очень странного в этот год.

Эта странность, трудно даже осознаваемая сегодня, состояла в том, что на каждую квартиру, где велись относительно свободные разговоры, где жил кто-нибудь иногда уже много лет назад вернувшийся из лагеря или родственники человека еще сидевшего или высланного, как правило, приходилось по два-три провокатора. Эта поразительная избыточность, превращавшая каждую квартиру, каждый из уже начавших возникать диспутов, семинаров, обсуждений в доморощенный вариант честертоновского «Человека, который был четвергом», где все участники тайного общества оказались агентами полиции, я думаю, даже не была преднамеренной со стороны КГБ.

Просто за двадцать лет десятки тысяч политически активных людей прошли через лагеря и психушки (а многие все еще там находились), были высланы или сами уехали в Израиль, США, страны Западной Европы, но все те, кто на них стучал, был свидетелем обвинения в судах или был сломлен до или после ареста — все эти люди по-прежнему жили в своих квартирах, занимались своим делом и сохраняли свои добровольные или вынужденные связи. И теперь опять стали очень общественно активны. Разбираться в том, кто есть кто, никаких сил не было, к тому же мы относились к ним с жалостью и даже сочувствием — человек сам не знает, в чем и когда он окажется слаб, но это не обязательно значит, что он навсегда остается таким же. Но так или иначе в эти год или полтора, до тех пор пока общественные движения не стали поистине массовыми, а все еще оставались маргинальными, восстанавливающимися или создающимися КГБ заново (кому как больше нравится) демократическое движение в России выглядело очень странно и, пожалуй, непривлекательно, хотя там были и вполне замечательные, молодые и средних лет, люди.

Активными организаторами нового демократического движения были структуры ЦК ВЛКСМ — его бюро молодежных организаций, сотрудником которого был, к примеру, Андрей Исаев внезапно из вполне официозных комсомольцев ставший анархистом и разгуливавший по площади Пушкина под черным знаменем с черепом и костями, потом столь же внезапно ставший активным лидером якобы независимых профсоюзов (но всегда поддерживавший — несмотря на свою независимость — Шмакова), а теперь, как известно, один из руководителей «Единой России». Еще более важным деятелем комитета молодежных организаций при ЦК ВЛКСМ был нынешний вице-премьер Рогозин (руководитель международного отдела). Тогда он наряду с Баркашовым и Веденкиным любил фотографироваться в фашисткой форме, которую они называли национально русской. Гораздо более приличным, хотя тоже очень разным оказался дискуссионный клуб, созданный комитетом комсомола в ЦЭМИ (экономико-математическом институте) АН СССР, где вскоре образовалось осторожное и, конечно, поднадзорное движение «Демократическая перестройка».

Впрочем, более сообразительные комсомольские вожди в это же время брали беспроцентные кредиты в государственных банках, но даже их, как правило, не возвращали (один из них шесть раз подряд) или возвращали, когда курс рубля снижался раз в десять, становились сперва очень богатыми людьми, а после путча, с помощью Гайдара и Чубайса, — своими, доверенными миллиардерами. Это было надежнее для комсомольской номенклатуры, чем даже блистательная, но недолгая карьера их коллеги из Свердловска — государственного секретаря Генадия Бурбулиса. Как в годы расцвета советской власти из комсомольской верхушки отбирали в КГБ, так теперь в демократы и миллиардеры. Собственно говоря комсомольцами были почти все молодые люди в Советском Союзе. Но одни были пробивными, вполне беспринципными (поскольку ни в какие коммунистические идеи даже молодые люди не верили), прокладывавшими себе дорогу вверх сперва в комсомоле, а потом, где удастся или где покажут, и другие, для кого комсомол в 14 лет был бытовой необходимостью хоть как-то учиться, хоть где-то работать.

Но хочется вернуться к людям и делам более близким, к журналу «Гласность». Группа «Доверие», с которой так долго боролся КГБ и куда входила Ася Лащивер — не только сотрудник «Бюллетеня «В» и «Гласности», но главное — наш близкий друг, закончила свое существование в казалось бы гораздо более легкие времена, — с появлением Леры Новодворской.

Лера имела некоторое отношение к диссидентскому движению. Поскольку она и Оля Иоффе была в списке двухсот человек, составленным Петром Якиром после ареста и покаяния, за ними и еще парой их семнадцатилетних приятельниц установили круглосуточную слежку (пешком и на машинах) и в конце концов смогли их обвинить в «замысле» написать и распространить какую-то листовку. Все были посажены в Казанскую спецпсихиатрическую больницу, откуда Лера написав, что очень сожалеет о содеянном, раньше своих подруг вышла и категорически перестала общаться со всеми старыми знакомыми, «которые ее сбили с правильного пути».

Но ко времени объявления перестройки внезапно выяснилось, что в ней скрыта бешеная энергия и для начала на квартире у новой приятельницы она начала проводить семинар «Демократия и гуманизм». Семинар был интересный, приглашались туда докладчики по общеобразовательным, но, в основном, приличным темам и большинство молодых людей из группы «Доверие» и даже «Перестройка» все чаще стали туда приходить.

Но когда все больше в Москве становилось возвращающихся из лагерей и тюрем политзаключенных, слышнее становились голоса уже не «комсомольцев-добровольцев» под черными знаменами, а реальных диссидентов, единственный, кто был приглашен выступить Лерой на семинаре перед молодежью был известный лагерный стукач Лева Волохонский. Хотя Лера была хорошо знакома с Ларой Богораз (давала уроки французского ее сыну Паше), через Асю Лащивер была знакома со мной и «Гласностью» Лера выбрала именно его. Лева, как ему и было положено, рассказал восторженным молодым людям о том, что колонии для политзаключенных — это рай на земле, который поганят только сами политзеки. Им всего всегда мало и они, будучи провокаторами по природе, то и дело устраивают бунты из-за того, что в компоте слишком мало сахара. Других забот в политических тюрьмах и лагерях нет.

Я написал в «Гласности» довольно жесткую отповедь Волохонскому. Лера с Кириллом Подрабинеком попытались устроить публичный диспут с нами. Я ответил, что с этой пакостью говорить не буду, в спектаклях участвовать — тоже, но напечатал его ответ, гулявший в «Самиздате».

Впрочем, с Левой все вскоре стало ясно — от поддержки рассказов Горбачева о том, что политлагеря — это курорт, ему пришлось перейти к более серьезным задачам. Кандидатами на получение Нобелевской премии мира были выдвинуты два русских диссидента: Юрий Орлов — создатель и председатель Московской Хельсинской группы, физик, член-корреспондент Академии наук, отсидевший семь лет в лагере и из ссылки уехавший (практически высланный) в США и Анатолий Корягин — психиатр, сперва — главврач больницы в Кургане, перед арестом за заключение о психическом здоровье ряда диссидентов помещенных в психушки — врач в Харькове. После освобождения — почетный член Международной психиатрической ассоциации. Естественно КГБ никак не устраивало появление в СССР второго диссидента-нобелевского лауреата со всем его влиянием, международным престижем, резко возросшей известностью и возможностями, открываемыми присуждением премии. И Волохонский опять бросился (точнее его бросили) в бой — в Риге, в Ленинграде, а Новодворская опять услужливо дала ему такую возможность в Москве. Волохонский начал устраивать уже целенаправленные собрания, где попросту клеветал на Юрия Орлова и Анатолия Корягина. Поскольку кого-то другого он при этом похваливал, в основном стукачей, то для молодых, а то и пожилых людей из околодиссидентских кругов, но не имевших никакого отношения, ни к лагерям, ни к тюрьмам, откровения бывалого зэка, только что вернувшегося из лагеря, выглядели вполне убедительными и вызывали иногда полную поддержку. Об Орлове он рассказывал, что ему в Пермском лагере создали особенно комфортные условия (на самом деле лагерь специально разделили, чтобы Орлова уж особенно жестко изолировать), а он все не прекращал скандалы и необоснованные требования к администрации. Особенно гнусными были его рассказы о том, что голодовки Корягина в лагере были чистейшей фикцией и ему оперативники носили тайком целые сумки с едой. Для Корягина голодовка была, конечно, во много раз мучительнее, чем для любого другого: громадный и довольно молодой сибиряк, в одиночку ходивший охотиться в тайгу (пока жил в Кургане) остро нуждался в гораздо более обильной пище, чем большинство из нас, ему и обычный тюремный рацион был очень мал, а его голодовки и впрямь были подвигом. И уж, конечно, никаких сумок с едой, о которых врал Волохонский, администрация ему не носила.

Я с Толей оказался в Чистопольской тюрьме, где меня держали почти постоянно, но и его за «нарушение режима содержания» перевели из Пермского лагеря. Случилось так, что мы одновременно начали (по разным причинам) голодовку и втроем (с Валерием Яниным) оказались в камере для голодающих. Именно тогда в насильственно вливаемое искусственное питание (с двадцать пятого, кажется, дня голодовки) нас отравили, прибавленными туда, нейролептиками — у всех троих поднялась температура до сорока двух градусов, начались судороги, невыносимые головные боли. Толя, как врач, сразу понял, что одинаковые симптомы у совершенно разных по возрасту и состоянию здоровья людей, могут быть вызваны только медикаментозным отравлением. Кое-как оправившись, но не прекратив голодовку, мы начали писать, естественно, безрезультатные жалобы в прокуратуру. То есть я точно знал, как голодает Корягин и как с ним борется администрация.

К тому же в «Гласности» работал Андрей Шилков, я постоянно виделся с отцом Глебом Якуниным — оба были с Волохонским в зоне и хорошо понимали, кто он такой. Волохонский сумел собрать подписи мало-мальски известных человек пятнадцати, которым лестно было участвовать в таком серьезном деле (кажется, и братьев Подрабинеков) в Нобелевский комитет в Осло о том, что Корягин — самозванец и не достоин премии. Думаю, что не выделение второй премии в Россию не было заслугой Волохонского, хоть он и похвалялся — «я лишил Корягина Нобелевской премии». Хоть КГБ задействовало здесь не одного Волохонского, все это было отвратительно в высшей степени. Я написал и об этом в «Гласности» все, что думал. Волохонский мне ответил в «Самиздате», не ожидая, что мы поместим и его ответ. Но мы и это сделали — с комментариями, конечно. Потом имя Волохонского упоминалось и он был даже задержан в связи с убийством Старовойтовой — трое суток он со своей приятельницей Корзинкиной дежурил около дома Галины Васильевны, якобы охраняя каких-то бездомных собак. Более похоже было на то, хотя и не было доказано, что он должен был подавать знаки убийцам, а трое суток ему пришлось дежурить, поскольку Галина Васильевна часто в последний момент меняла свои планы.

Впрочем, в восемьдесят седьмом и даже в восемьдесят восьмом году еще никого не убивали и даже новых арестов почти не было, но начавшиеся освобождения политзаключенных очень напоминало условия ссылки или высылки. Статья в «Гласности» Андрея Миронова так и называлась «Освобождение или перемена статьи?».

Конечно, и мои статьи о Волохонском при всей популярности и даже влиятельности тогда «Гласности» мало, что могли изменить.

Новодворская в начале восемьдесят восьмого года решила создавать новую партию. Изначально партия выглядела какой-то очень странной. В нее входили и новые социалисты и ярые противники марксизма, евреи и русские националисты, то есть изначально планировалось, что в ней будут разные, имеющие прямо противоположные взгляды «фракции». Единственное, что якобы всех объединяло, была оппозиционность существующему режиму, хотя сама Новодворская через несколько лет написала в «Новом времени» восторженную статью о советском Председателе Президиума Верховного совета СССР Анатолии Лукьянове, как о неизменном и пламенном стороннике демократии.

Первое организационное собрание Дем. Союза происходило на квартире Богачева — будущего верного соратника Жириновского по созданию ЛДПР. Впрочем, не только он, но и Жириновский были в первом составе руководящего координационного совета, что выглядело странно, хотя о том, что он — штатный сотрудник ГРУ (служил референтом-переводчиком пограничного Закавказского военного округа, а это штатная должность ГРУ, был заслан в Турцию, оттуда выслан и т.д.) я в то время еще не знал. Любопытно, что по рассказу Юры Скубко — одного, как Ася Лащивер из вполне достойных членов ДС, Жириновского они вывели (или он сам ушел) после того, как он буквально не давал ни о чем подумать, уговорами, что сейчас надо для отвода глаз поддерживать Горбачева и Лукьянова, а потом «ударить им в спину». Для все яснее проявлявшегося расхождения в интересах и взглядах КГБ и государственного аппарата СССР это была очень характерная позиция. Впрочем, Жириновский обеспечил создание Дем. Союза проведением окончательного организационного собрания в поселковом совете Кратово в праздничный день 9 мая (я, по просьбе Аси, разрешил им собраться на нашей кратовской даче, но именно в этот день «Гласность» и разгромили) и задачу свою выполнил.

Но для меня тоже гораздо более странным было присутствие в руководстве Дем. Союза двух хорошо знакомых, в отличие от Жириновского и Богачева, мне (и всем диссидентам) людей. Одним был Денисов, дававший на очной ставке на Лубянке показания о том, что писатель Георгий Владимов давал ему для чтения антисоветскую литературу. Владимов в конце семидесятых годов был представителем в СССР «Эмнисти интернейшнл» — единственной правозащитной иностранной организации официально представленной в Москве и к тому же достаточно ясно понимал и деятельно реагировал на все, что происходило в годы власти Андропова-Брежнева. Понятно, как от него стремились избавиться.

После очной ставки с Денисовым, которую Владимов подробно описал в «Самиздате», ему сразу же было сказано:

— Не поедете на Запад, поедете на Восток (то есть в лагерь за распространение антисоветской литературы — С.Г.).

Об этом знали все диссиденты, но и я сам еще раз повторил это Лере, ближайшим приятелем которой и одним из руководителей Дем. Союза был Денисов. Но никакой реакции не было.

Другим столь же известным доносчиком и столь же «оппозиционно настроенным» человеком в руководстве Дем. Союза был Роальд Мухамедьяров. Именно его показания в суде стали основой для приговора Виктору Некипелову. Как раз в это время тяжело больной, через несколько лет умерший в Париже, Виктор был освобожден из Чистопольской тюрьмы и был прямым обвинением для Мухамедьярова. Но Лера, которой я напомнил и об этом, не считала это важным для ее «оппозиционной» партии и больше того, никому не сказала, каких «товарищей» она включила в руководство Дем. Союза.

Так появилась первая «оппозиционная» партия в Советском Союзе. Дем. Союз успешно занял место действительно потенциально почти готовой к созданию, что понимали в КГБ, мощной, авторитетной с большим интеллектуальным весом антикоммунистической партии в Советском Союзе, которая бы включила в себя таких людей, как Аверинцев, Олег Волков, Вячеслав Всеволодович Иванов, некоторых диссидентов и которая и впрямь, поддержанная массовым демократическим движением, могла бы повести Россию по европейскому пути. Но место оказалось заполнено шумной и двусмысленной, как сказали бы сейчас «тусовкой» на московских площадях, у многих появилось ощущение, что других антикоммунистов в России нет и не может быть и, возможно, именно для этого Дем. Союз и создавался уже перечисленными мной (а ведь я, конечно, многих не знал) испытанными «демократами» с Лубянской площади.

К примеру, через несколько лет в годы проведения «Гласностью» конференций «КГБ: вчера, сегодня, завтра» полковник КГБ Александр Кичихин, руководивший на Лубянке «немецким направлением» мельком заметил: «На впервые проведенном в СССР съезде советских немцев в президиуме из семнадцати человек одиннадцать — мои».

И все же в основном все это была работа с молодыми людьми, испытанные игры  проверенными методами скорее в духе Чебрикова, чем пришедшего ему на смену Крючкова, у которого особенно отчетливо стала ясной не столько новая тактика, но принципиально новые поставленные задачи и цели. Комитет государственной безопасности больше не хотел следить, доносить, провоцировать и вообще быть чьей-то службой, выполнять поставленные партийным руководством задачи. Как и при Андропове, теперь целью существенной части руководства стало добиться прямого управления страной. Но подробнее об этом будет речь ниже.

[1]Тот, что всучил какбы секретные материалы американскому журналисту Никлосу Данилоффу с тем, чтобы его можно было арестовать и обменять на советского шпиона. К этому времени Потемкин пошел «по духовной линии» и вскоре будет в печати в «Московском комсомольце» и заявлениях в прокуратуру разоблачать Моссад, организовавший, по его «достоверным сведениям», убийство отца Александра Меня, то есть отводил подозрения от КГБ. Потом он станет секретарем литовского митрополита Хризостома — единственного публично признавшегося в сотрудничестве с КГБ,  а потому нуждавшегося в дополнительном контроле, а пока организовал, странную полухристианскую молодежную организацию «Братство диалога».

поделиться

This article has 2 Comments

  1. ЦЭМИ (электро-механическом институте) АН СССР — экономико-математическом!

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.