1. Первые дни после освобождения и создание журнала «Гласность»

«Перестройка в тюрьме» — последняя глава в «Тюремных записках» («Индекс» №31, 2011 г.) была о том, почему именно на моем освобождении в феврале 1987 года в основном сосредоточилась сенсационная мировая новость: после возвращения из ссылки Сахарова, в СССР из тюрем и лагерей освобождают политзаключенных. Из десяти первых освобожденных лишь трое были политическими заключенными и жили в Москве. Но Юра Шиханович по личным причинам не хотел никого видеть, а Сергей Ковалев был реабилитирован, но не отпущен из послелагерной ссылки в Твери. К тому же и он не хотел встречаться с журналистами, а его ссылка не вызывала у журналистов такого интереса, как освобождение прямо из политической тюрьмы. Впрочем, возвращение из Горького Андрея Сахарова было еще большей журналистской сенсацией и Андрей Дмитриевич, как и я, никому не отказывал в интервью.

Недели две у нашего дома постоянно стояли по несколько машин газетчиков и телевизионщиков со всего мира, целые дни я отвечал на их вопросы — иногда вполне бессмысленные, поскольку большинство журналистов все еще не могли понять, что такое советские политические лагеря и тюрьмы, за что и на какие сроки в них оказываются граждане страны Советов. Это были чуть ли не сотни материалов во всем мире, журнал «Ньюсвик» в каждом номере давал кроме все новых интервью еще и мои фотографии: то с семьей, то без.

Было ясно, что все это вполне устраивает советские власти. Я был мгновенно прописан у себя дома в Москве  несмотря на то, что мой военный билет за эти годы бесконечных обысков куда-то делся. А ведь между первым и вторым сроком у меня был надзор и было разрешено жить только в соседних с Московской областях. Да и у остальных освобождавшихся из лагерей все складывалось гораздо хуже.

В «Новом мире» со мной тут же заключили договор и даже выплатили какой-то аванс за предисловие к прозе Алексея Ремизова, до этого печатавшейся только в Париже. Игорь Виноградов и Анатолий Стреляный, с которыми я слегка был знаком и до ареста, пересмотрели статьи и заметки, написанные мной в последние месяцы в тюрьме. Виноградов попросил на память заметку об «Исповеди Ставрогина» — пропущенной главе из «Бесов» Достоевского — ни ему, ни мне не хотелось ее печатать, но там была принципиально новая (точнее, не замеченная исследователями) информация: я не забыл ее даже в тюрьме. Другую мою небольшую статью — тоже написанную по памяти в карцере (и даже во время голодовки) в Чистопольской тюрьме — об имевшемся в моей библиотеке «Молитвеннике православных воинов» — бесспорном свидетельстве того, что масоны активно участвовали в подготовке февральской революции и активной антивоенной и противоправительственной пропаганде в 1914-1917 годы, Виноградов тоже решил не печатать:

— И без того повсюду ищут масонов и во всем их винят.

На мой взгляд, важнее была серьезно объясненная правда, чем умолчание из лучших намерений, но я не возражал — советский двусмысленный и осторожный либерализм привычной политики «Нового мира» мне уже был совсем не интересен. Стреляный, перелистывая страницы большой статьи о музеях со вздохом сказал:

— Очень интересно, но написано, как жалоба в прокуратуру.

Это было точное определение — двенадцать лет со времени первого ареста, кроме недолгого перерыва между сроками в Боровске, я почти ничего другого ни себе, ни другим не писал.

Хотя в своих бесконечных интервью я говорил о гибели в соседних камерах в ЧистополеТоли Марченко и Марка Морозова, о сотнях заключенных в политических лагерях и тюрьмах, и тысячах — в уголовных лагерях и психушках по политическим причинам все еще ждущих освобождения, по сути своей сама эта рекламная компания создавала Горбачеву репутацию борца с репрессиями, а Советскому Союзу — страны, успешно идущей по пути к демократии. А это был и февраль — март  восемьдесят седьмого года, ничто к лучшему в стране не изменилось, а нашим освобождением так же как убийствами и истязаниями в лагерях и тюрьмах тех, кто не подходил по их меркам и интересам для освобождения, успешно занимался Комитет государственной безопасности, что и тогда мне было очевидно, а сегодня видно по документам. Но эти интервью как и ежедневные напоминания об этом Сахарова бесспорно способствовали скорейшему освобождению и моих соседей по Чистопольской тюрьме и сотоварищей по другим тюрьмам и лагерям, а потому я считал их необходимыми, хотя Софья Васильевна Каллистратова была против.

К тому же в Москве, благодаря тому, что прежде чем стать новым редактором «Бюллетеня «В» в 1982 году (после арестов Ивана Ковалева, Алексея Смирнова и эмиграции Владимира Тольца), я, вопреки мнению Григоренко и многих других диссидентов, что «в подполье можно встретить только крыс», тут же ввел минимальные формы конспирации, была на свободе практически вся редакция Бюллетеня. Только Федя Кизелов, за которым начали ходить по пятам, опасаясь ареста, уехал за границу. Именно его вначале после моего ареста в КГБ считали редактором «Бюллетеня «В», поскольку он выполнял самую открытую и рискованную часть работы — поддерживал постоянные связи с Еленой Георгиевной Боннэр, Лизой Алексеевой, Софьей Васильевной Калистратовой, и это было необходимо и для получения новой информации и во многих случаях — для пересылки «Бюллетеня «В» заграницу. «Хроники текущих событий» в это время практически не было и только наши, выходившие каждые десять дней 30-50 страниц информации и были основным источником сведений об СССР для радио «Свобода», ВВС, «Голоса Америки».

Вызывала подозрения у КГБ и отважная Лена Санникова, попытавшаяся продолжить издание «Бюллетеня «В» в основном для того, чтобы отвести от меня обвинение в его редактировании. Но я уже примерно через месяц сам сказал об этом удивленным своим пяти следователям: из имевшихся у них материалов было ясно, что недели через две они сами это поймут, а мне хотелось лишить их удовольствия разоблачать меня и доказывать, что именно я — редактор, с помощью уже найденных ими, но не сразу понятых моих рукописей и откровенных показаний переписчика. Лена Санникова тоже еще была в ссылке, но по другому обвинению. У меня, благодаря принятым мерам предосторожности, кроме лежащей на столе рукописи моей редакционной статьи ничего найдено не было (Федя Кизелов сделал в подвале моего дома очень хитроумный тайник, который на трех обысках так и не был найден).

Но в Москве были замечательный математик Лена Кулинская (ее первый муж — Володя и был тем, неизвестным КГБ курьером, который собирал у всех сотрудников «В» материалы и привозил мне в Боровск), уже вернувшаяся из ссылки (но тоже по другому делу) Таня Трусова, уже готовая к аресту — материалы о ней открыто собирали — безумно храбрая Ася Лащивер и испытавший уже больше всех остальных — Кирилл Попов.

Впервые за четыре-пять лет я мог открыто приглашать их в свою московскую квартиру и частью там, частью — на прогулках, чтобы уж не все становилось известно КГБ, обсуждать, что же нужно делать дальше. По-прежнему, как и четыре года назад, когда все оставшиеся на воле и особенно Таня Трусова и Ася Лащивер, самоотверженно помогали моей жене — Тамаре и детям, прорывались на закрытые заседания суда в Калуге (Аню и Таню «снимали» с электричек) ни у кого из сотрудников бюллетеня не было и тени страха. А для него, все это хорошо понимали, по-прежнему были большие основания.

Всем нам было ясно, что роль свободной печати в новых условиях безмерно возрастает. Лена Кулинская и Ася Лащивер особенно настаивали на скорейшем возобновлении бюллетеня. Впрочем, создавать или восстанавливать уже предстояло совсем новый тип издания. Проблемы экономические, социальные, перспективы политических перемен в стране должны были занять главенствующие места. Это сказалось и на его объеме — уже со второго номера он превращался во все более «толстый» ежемесячный журнал.

Без больших споров было выбрано название — «Гласность», конечно, в память о реформах Александра II и статьи Солженицына, но с прямым противопоставлением двусмысленным выступлениям Горбачева. Года через два одна из газет выделила Асе целую полосу для статьи «Гласность Григорьянца и гласность Горбачева», где, естественно, не было найдено в них большого сходства.

Для первого номера журнала «Гласность» дал большое интервью Андрей Дмитриевич — это была его первая публикация в Советском Союзе после возвращения из ссылки. Андрей Дмитриевич при этом вполне разумно отказался войти в состав редколлегии, слегка обидев меня, не понимавшего в тюремной изоляции вполне его масштаба и реальной всемирной славы, замечанием:

— Если я стану членом редколлегии, все скажут, что это Сахаров решил издавать журнал, а это не так.

Мое предложение группе других известных и сознательно представлявших очень разные группы диссидентов стать членами редколлегии — с тем, чтобы их материалы, их взгляды и их представления о настоящем и будущем страны были внятной составной частью журнала, тоже были после некоторого размышления почти всеми отклонены. И это уже было знамение нового, не сразу мной понятого, времени.

«Гласность» уже не могла быть продолжением диссидентских «Хроники текущих событий», «Бюллетеня «В» или Солженицынского фонда, то есть помогать всем и быть обращенной ко всем протестным движениям в Советском Союзе. Единства, объединенного тюрьмой, больше не было — началось внятное размежевание политических позиций. Хотя сперва все охотно согласились — ведь на самом деле все мы понимали, как остро необходим серьезный диссидентский журнал.

Но еще через неделю, когда собрались у меня вторично, отец Глеб Якунин, который был возвращен к службе в храме в Пушкине, ежась от неловкости, сказал, что его вызвал к себе Ювеналий — митрополит Крутицкий и Коломенский и категорически потребовал, чтобы отец Глеб не входил в редколлегию журнала «Гласность». Конечно, мы все понимали, что квартира моя прослушивается — больше того, недели за две до того соседи сверху тайком сказали жене, что их попросили целый день не приходить домой, а грохот дрелей в потолках нашей квартиры не давал говорить по телефону. Соседи рядом ничего нам не говорили, но когда открывалась дверь нашей квартиры, приоткрывалась дверь и к ним — оттуда, очевидно, наблюдали, за теми кто вошел. Все эти игры были чрезмерными, но привычными, а вот чтобы митрополит так откровенно ссылался на данные гэбэшной прослушки — это уж было слишком. Позже выяснилось, что Ювеналий у органов КГБ носил псевдоним «Адамант».

Один из лидеров еврейского движения Виктор Браиловский (хорошо знакомого мне по Чистопольской тюрьме Иосифа Бегуна еще не освободили) прямо сказал, что посоветовался со «своими» и ему было сказано, что это русский журнал и нечего еврею лезть в русские дела.

— Но Толя (Щаранский) ведь был членом Хельсинкской группы, — возразил я.

— «Наши» считают, что это отрицательный пример и Натан сделал ошибку.

Тут и Сергей Адамович Ковалев по обыкновению очень медленно, но вполне определенно, сказал, что издание такого радикального диссидентского журнала может повредить Горбачеву в его борьбе с реакционерами в Политбюро и он считает неправильным принимать в этом участие.

Лара (Лариса Иосифовна Богораз) коротко сказала, что Сережа — ее друг и как он поступает, так и она («куда иголочка, туда и ниточка»).

Не отказался только Лев Тимофеев, но это уже была не редколлегия. Недолго Лев Михайлович был моим заместителем, но вскоре оказалось, что ему нужно отдохнуть на море после двух отсиженных лет и редакция осталась в прежнем составе. Вскоре ее пополнили два важнейших для «Гласности» человека — Нина Петровна Лисовская и вернувшийся из послелагерной ссылки Андрей Шилков.

Для Нины Петровны приход в «Гласность» был продуманным и принципиальным шагом — однажды она мне прямо это сказала. По своей высочайшей деликатности и сдержанности она никогда не осуждала друзей — Сергея Адамовича и Лару за то, что они отказались сотрудничать с «Гласностью» (по довольно странному, скажем, поводу, на самом деле Горбачев до конца 1988 года был прямым ставленником КГБ и все его действия были чаще всего не его инициативой). Впрочем, Богораз и Ковалев, может быть, так не считали. Нина Петровна — один из старейших участников диссидентского движения, многие годы руководившая Солженицынским фондом в России и вообще один из самых ясных, мужественных, спокойных, но бесспорных людей в диссидентском движении, без нее его просто нельзя представить, считала важным своей работой в «Гласности» подчеркнуть единство всех этапов и групп демократических сил России. Подчеркнуть своей работой в журнале «Гласность» преемственность нарождавшегося демократического и уходящего диссидентского движений.

Для Нины Петровны «Гласность» с ее массовостью, ориентацией на помощь множеству людей, приходивших к нам с жалобами и рассказами о том, что творится в России, была, как и фонд Солженицына, внутренне ближе и более оправданной, чем все больше уходившие в сомнительную советскую политику любимые друзья Лара Богораз и Сергей Ковалев. Она никогда их не критиковала вслух, приносила для публикации отчеты о собраниях «Московской трибуны», но, хорошо зная Лару и Сергея Адамовича, была убеждена, что из их попытки издать собственный, более умеренный, журнал ничего не выйдет, как оно и оказалось, после двух лет стараний и переделок. А, главное, внятный отказ «Гласности» играть в какие бы то ни было игры с властью был ей бесконечно ближе. И, Нина Петровна приводила одного за другим многочисленных своих друзей, иногда еще с 60-х годов (например, Владимира Михайловича Долгого) для помощи «Гласности» и оставалась одной из важнейших опор журнала с первого до последнего дня. Хотя ее бесспорно пытались переубедить.

Андрей Шилков, больной после тяжелого срока и чудовищной ссылки, был главной и героической опорой «Гласности». Целый день живя на крепчайшем чае — почти чифире, дважды теряя сознание в метро, он тащил на себе не только всю организационную работу в журнале, но еще и сам прекрасно писал, а главное — очень четко ощущал, вполне разделял и доводил до практического воплощения жесткую оппозиционность и неприятие как «реакционной», так и «либеральной» спускаемой сверху советской политики. Андрей, так же как и я, в отличие от большинства других диссидентов,  внятно ощущал, что освободили нас из тюрем и ссылок не из гуманистических побуждений и стремления к демократии, а из вполне корыстных политических расчетов двух организаций — ЦК КПСС и Комитета государственной безопасности. Он, как и я, знал и помнил соседей по пермским лагерям и тюрьмам не подошедших для освобождения и очень странным образом погибших. Да и убитых КГБ не в зонах, а на советской воле: замечательного поэта и переводчика Костю Богатырева, армянского художника Минаса Аветисяна, украинского композитора Владимира Ивасюка, литовских священников, и неудачную попытку отравить Войновича. А скольких мы не знаем. Выборочные убийства тех, кого неудобно было судить и чья смерть могла запугать остальных, были излюбленным приемом КГБ под руководством Андропова в 70-е годы. Мы сами в разное время в тюрьмах были близки и к такому концу, а главное — все, что теперь говорили советские власти, что происходило вокруг было или откровенно лживо или уж во всяком случае — двусмысленно. И мы не верили в гуманизм КГБ ни одной минуты.

После триумфального выхода первого номера на пресс-конференции в моей квартире, куда втиснулась чуть ли не сотня журналистов со всего мира — начала свободной печати нового времени, власти поняли, что с моим освобождением они несколько поторопились. Их ожидания, что я буду послушным объектом для рекламы перестройки и вернусь к литературоведению — не оправдываются. Меня пригласил к себе Д.Ф. Мамлеев — тогда заместитель председателя Комитета по печати СССР и стал уговаривать прекратить издание «Гласности».

— Ну, зачем вам это? Вы можете печататься в любой газете или журнале в СССР. Я это гарантирую.

Меня публикации в «Правде» не соблазняли, да и не только я писал и печатался в «Гласности».

— Закона о печати в СССР нет. Разрешение на издание журнала я получать не обязан. Первый номер «Гласности» уже вышел, выйдет и второй.

Почти каждый день радио «Свобода», «Би-би-си», «Голос Америки» и «Немецкая волна» передавали теперь уже сообщения об издании первого свободного журнала в СССР и материалы из него. Опять арестовать меня было для властей уж очень невыгодно, хотя аресты по политическим обвинениям, правда, несколько сократившиеся, в СССР все еще продолжались.

Проблема была в другом: для издания серьезного журнала нужны были профессионалы. Среди диссидентов, издававших «Бюллетень «В», их не было. К тому же Лена Кулинская, как только представилась возможность, уехала заграницу — ей до смерти надоели игры советской власти и хотелось серьезно и свободно поработать по специальности. Таня Трусова тоже с наслаждением вернулась к преподаванию русской литературы (как всегда не оглядываясь на идеологических цензоров), и для нее это было дороже журнала, который могли делать и другие.

Ася и Кирилл никуда не уходили, но понимали и говорили вслух, что для серьезного журнала нужны, кроме них, новые, более профессиональные люди. Через несколько месяцев в «Гласность» пришел, тоже освободившись из лагеря, журналист Алексей Мясников. Но либеральные советские журналисты, в том числе и из «Нового мира», — осторожные Андрей Нуйкин, Юрий Черниченко, Отто Лацис и другие, встречаясь со мной в общественных местах, боялись даже здороваться. Впрочем, как их было винить — идти или нет в тюрьму за желание сказать правду каждый решает сам, а они, как и все мало верили словам Горбачева. По Москве гуляла частушка:

Товарищ, верь пройдет она

Так называемая гласность.

И вот тогда госбезопасность

Припомнит наши имена.

Память о недавних арестах была еще так свежа. Более храбрый Анатолий Стреляный вскоре начал работать на радио «Свободе» и тоже не нуждался в нищей «Гласности». Единственный из крупных журналистов Василий Селюнин — ведущий публицист на экономические темы в «Известиях» — сам предложил пару своих очень серьезных аналитических статей, но и то, с формальной точки зрения, как запись его выступлений в конференц-зале «Известий», куда, конечно, сам меня провел, а перед этим передал текст.

Единственно возможным путем создания хоть в какой-то степени профессионального журнала было привлечение людей окололитературных и околобогемных, но все же более умелых в журналистике, чем диссиденты. Так в редакцию пришли Володя Ойвин, совсем юные Митя Эйснер, Митя Волчек, Андрей Бабицкий, Виктор Резунков — у них было дополнительное преимущество — благодаря молодости и далекости от диссидентского движения не надо было размышлять об интересе к ним «комитета» до этого. Позже из Новосибирска приехал Алексей Мананников, отсидевший три года в лагере за неосторожное письмо приятелю. Пришли и еще несколько человек с менее ясными для меня судьбами. Все они в «Гласности» стали известными журналистами. Вместе с Ниной Петровной Лисовской, Андреем Шилковым и, конечно, моей женой Тамарой, с которой мы учились вместе на факультете журналистики и которая была редактором, вероятно, лучшим, чем я, они и составили «костяк» редакции — первого в эпоху «перестройки» и единственного (по тем быстротечным временам) крупного, с внятной диссидентской традицией независимого журнала в Советском Союзе. Свою, очень холостяцкую, квартиру предложил для редакции Кирилл Попов.

Андрея Черкизова, который захотел работать в «Гласности» и пришел с этим ко мне, я побоялся брать в редакцию: его связи с певцом Петровки и Лубянки Юлианом Семеновым были хорошо известны и казались малоподходящими. Номенклатурная должность через пару лет — председателя Комитета по авторским правам за рубежом (то есть по контролю за публикациями заграницей) только подтвердили мои опасения. Некоторые бравурные его статьи меня не убеждали — в тюрьме бывало и не такое. И без него только что созданная «Гласность» уверенно становилась на ноги и набирала обороты с неожиданной даже для нас скоростью.

поделиться

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.